Это искали?

Предисловие.

Борис Романович Докутович родился в 1892 году в имении своих родителей в Воронежской губернии. Отец его, Докутович Роман Игнатьевич, был отставным офицером – артиллеристом. Мать - Докутович Александра Аполлоновна (в девичестве – Мещерская) также как и ее муж управляла небольшим поместьем, осуществляла активную общественную деятельность. Роман Игнатьевич хотел видеть сына военным, с раннего детства готовил его к военной карьере. Мать ведала гуманитарным развитием сына. К деcяти годам Бориса отдали в кадетское училище, которое он удачно окончил в 1909 году. Борис с интересом следил за первыми шагами нарождающейся авиации. После нескольких лет службы в полку он подает прошение о переводе его в гатчинскую школу авиаторов-воздухоплавателей. В стенах школы Докутович изучает теоретические дисциплины, приобретает летные навыки в управлении аэростатом и аэропланом, участвует в постройке нескольких опытных аппаратов. С 1913 года по распоряжению военного министра его переводят в Петербургское авиационное отделение Русско-балтийского завода в качестве представителя заказчика, где он служил до октябрьского переворота. Далее, судьба забросила его на территорию Монголии, в штаб «Диктатора пустыни» генерал-лейтенанта барона Унгерна. По приказу барона, Докутовичу выпало много путешествовать, совершать героические подвиги, исполнять секретные миссии. Об этом периоде жизни Б.Р. Докутовича рассказывает книга, изданная на личные средства автора и пожертвования его единомышленников и боевых друзей.

Евгений Бартошевич. Доктор исторических наук, профессор Мукденского университета. 1929г.

Миссия в Петрограде.

Весной 1918г. эмиссары штаба барона Унгерна фон Штенберга из Урги были направлены в окрестности Петрограда со сложным заданием – выкрасть чертежи последней модели тяжелого бомбардировщика «Илья Муромец». Этот аэроплан интересовал барона как наиболее важное стратегическое средство борьбы с большевиками. Два офицера штаба Унгерна Б.Докутович и В. Мержвинский (разведпсевдонимы Магацитл и Шохо) прибыли к месту назначения и беспрепятственно проникли на территорию авиационного отдела Русско-Балтийского вагонного завода. К тому времени это предприятие было полностью остановлено, дирекция упразднена, делами заправлял заводской комитет трудящихся и солдатских депутатов. Этот руководящий орган был серьезно озабочен отправкой боевых отрядов рабочих на хлебозаготовки в область. Предъявив на проходной мандаты солдат-окопников часовому, разведчики оказались на окраине заводского аэродрома, на стоянке которого находились четыре аппарата: два поврежденных «Россия-А», один С-12 без колес – (стоял на кирпичах) и один С-16, очевидно, приготовляемый к агитационному полету – под его крыльями были сложены пачки листовок. Чтобы сократить путь разведчики пересекли стоянку и направились к ближайшему подъезду заводоуправления. Войдя в здание и поблуждав по коридорам, они нашли, наконец, помещение заводского архива. Это была просторная комната с канцелярскими столами, шкафами и стеллажами, забитыми картонными папками с синьками и кальками чертежей. Более половины полок были опрокинуты на пол, папки развязаны и рассыпаны, на бумагах отпечатались следы сапог и лаптей. Беглого взгляда на эти россыпи было достаточно, чтобы понять, что изымались документы, написанные на мягкой бумаге, годной для гигиенических нужд и на раскурку, а чертежи на ватмане и синьки отбрасывались как бесполезные. На штампах многих чертежей Докутович видел свою фамилию, как представителя заказчика. Нечего было и думать разобраться в этом хаосе, на это не хватило бы и недели. Слава богу, изыматели бумаг действовали последовательно: начали обрушение с ближних к входной двери полок. Нужные папки находились в строю не тронутых, в конце стеллажа. Что бы не вызвать подозрений пришлось перенести нужные папки на место обрушенных, а потом уже разбираться в их содержимом. Решено было брать только кальки сборочных чертежей агрегатов, иначе объем получался слишком большим. Все сложенные кальки складывали еще раз пополам, и бечевкой связывали в пачки. В сидоре у Мержвинского хранился рогожный куль, в который было решено складывать пачки. Такой пролетарский камуфляж не должен был вызывать подозрений. Вдруг, в коридоре послышались шаги и в комнату вошел матрос революционного вида: бескозырка с надписью «Кронштадт» сдвинута на затылок, на боку огромная деревянная кобура, крест-накрест пулеметные ленты, в руке помятая канистра.

-Братишки, закурить имеется?

Докутович, прислонившись к стеллажу, большим пальцем руки, засунутой в карман шинели, медленно массажировал предохранитель «браунинга».

Мержвинский достал черепаховый портсигар с папиросами собственной набивки. Закурив, матрос пренебрежительным взглядом окинул отобранные пачки.

-Всякой дрянью интересуетесь? Зря! Братва там химсклад подламывает, так говорят, что спирту там – прорва! Фельдшер, сволочь недобитая, по ночам тайно нальет чайник и потом спирт на побрякушки у братвы выменивает. Но они доглядели… Шлепнули его
вгорячах, а ключа от склада при нем не нашли. Пришлось пол дня с дверью возиться… А папироски-то хороши! Не иначе барчука какого-нибудь кончил, братишка?

Бросив окурок на истоптанные чертежи и раздавив его ботинком, матрос поспешил на склад. Разведчикам тоже надо было спешить. В любой момент кто-либо из попавшихся кадровых служащих РБВЗ мог опознать Докутовича как бывшего военпреда. Но, несмотря на все меры предосторожности, избежать опознания не удалось…
В коридоре им попался человек одетый в кожаный реглан с летным шлемом на голове, в котором они без труда узнали прапорщика Чухлаевского, своего бывшего сослуживца по гатчинской школе. Этот господин завязнув в карточных долгах и имея в перспективе суд чести, разжалование и отправку на фронт – предпочел исчезнуть из рядов. Теперь он вынырнул в качестве красвоенлета. Не тратя времени на взаимные приветствия и другие условности, Докутович и Мержвинский привели красвоенлета в бессознательное состояние и оттащили его в помещение архива. Там Докутович сменил смушковую папаху и солдатскую шинель на добытый реглан и шлем. Связанного Чухлаевского уложили на пол и заткнули ему рот портянкой, навалив на него гору чертежей. Поспешив к выходу они нос к носу столкнулись с понурым человеком в шевиотовом костюме и касторовой шляпе.

-Игорь Иванович, Вы..?!

-А… Это Вы, господа…Как вижу Вам удалось найти свое место в новых условиях жизни!
А мне вот нет-с… Аэропланы не нужны молодой республике так же, как духи и губная помада-с…Вечером сажусь на пароход во Францию-с! Сил нет бороться, устал…

-Дорогой Игорь Иванович! К сожалению, мы не можем Вам многого объяснить, да и времени на разговоры у нас нет! Но скажем лишь одно: мы здесь для того, чтобы спасти одно из Ваших творений, которое должно еще послужить борьбе за веру, царя и отечество!

-Дай-то бог… Благословляю Вас, господа…

И ссутулившись, медленной походкой, потерявший все человек направился к проходной…

Это была наша последняя встреча на русской земле…

Проводив его взглядом, разведчики подхватили свой рогожный куль с кальками и поспешили на стоянку аэропланов. У единственно хотя бы внешне исправного С-16 копошился механик, пытаясь провернуть пропеллер. Подойдя ближе они увидели, что тот в стельку пьян.

-Любезный! Ты бы шел отдыхать! А то, не ровен час, под лопасть попадешь! – предложил ему Докутович.

Механик бросил вращать винт и, пошатываясь, мутным взором уставился на Докутовича.

Вдруг, взгляд его начал приобретать некоторую осмысленность, правая рука потянулась под козырек, а сам он попытался встать «во фрунт».

-Ваше.. благородие… Ик!... Господин подполковник… Аппарат к полету готов…Ик! - Как видно, он был знаком с покойным фельдшером, и складского спирта ему досталось раньше остальных.

-Ладно, ладно Шкрындин, иди проспись- сказал ему Докутович.

-Что, опять знакомый?- осведомился Мержвинский.

-Да… Помнится, он служил мотористом у Габера-Влынского на аппарате «Меллер». Теперь, видно, попал сюда.

Механик попытался повернуться на каблуках, но, не удержавшись на ногах рухнул на брезент с разложенным инструментом. Из-под него по замасленному брезенту на траву
медленно потекла струя…

Погрузив куль в кабину, Докутович занял место пилота, а Мержвинский, проверив патронный ящик пулемета, поставил винт мотора на компрессию. Тем временем, из-за деревянного ангара показался неровный строй по-разному одетых солдат под предводительством человека в кожанке и в кожаной фуражке.

- Мыкола, дывись! Аероплян годувают! – послышалось из строя. Несколько человек бросив своих товарищей, бегом направились на стоянку. У Мержвинского екнуло сердце, но бежавшие остановились на приличном расстоянии. Вероятно, они просто хотели насладиться не виданным ранее зрелищем.
Не теряя времени, Мержвинский рванул винт, но мотор заработал только с третьей попытки. Сотрясаясь в конвульсиях и стреляя белым выхлопом «Гном» постепенно прогрелся и забрал средние обороты. Цвет выхлопа сменился на черный- видно обтюраторы поршней были сильно изношены. Убрав колодки из под колес, Мержвинсвий занял место в кабине. Докутович дал полный газ мотору и с ходу пошел на взлет.
Разбег был долгим, вероятно «Гном» недодавал взлетную мощность. Но, перед рощицей молодых березок на окраине поля, Докутовичу удалось оторвать аппарат от земли и осторожно перейти в набор высоты. Набрав саженей пятьдесят, С-16 лег на нужный курс. Под крылом медленно проплывали поля, речушки, деревеньки…Дело шло к полудни, так что рему чувствовалось сильно. Докутович беспрестанно крутил штурвал, успокаивая колебания аппарата, но через некоторое время устал и бросил свои старания. Пусть себе болтает, Бог даст – долетим! Так как количество бензина в баке было неизвестно, маршрут приходилось строить по ломаной линии – от лужайки к лужайке, от поля к полю. Все это вместе с изрядно изношенным мотором не позволяло надеяться на достижение максимальной дальности и заставляло осторожничать. И не зря! Ближе к двум часам по полудни (уже миновали озеро Селигер), мотор, до этого ровно стрекотавший, вдруг, поперхнулся и стал. Докутович положил аэроплан в правую нисходящую спираль, затем выровнял его и начал готовиться к вынужденной посадке «на пленере». Через луг, на который предстояло приземлиться, медленно полз открытый автомобиль устаревшего типа с несколькими седоками. Они, задрав головы, с интересом наблюдали за эволюциями снижающегося аэроплана. Один из седоков встал на ноги и, придерживая соломенную шляпу-канотье, приветственно размахивал гитарой. Пронесшись над автомобилем, Докутович выровнял аэроплан и произвел ювелирную посадку. Пилоты вылезли из кабины с удовольствием разминая затекшие ноги. Седоки автомобиля представлялись им штатскими натурами и не вызывали никакой тревоги. Напротив, использовав бензин из бака автомобиля, можно было продолжить полет. Подпрыгивая на полевых кочках, авто приблизилось к авиаторам, позволив подробно рассмотреть своих седоков. Управлял автомобилем татарин не большого роста, одетый в красную рубаху и плисовую жилетку с цепочкой. На голове его красовалась расшитая камилавка. На кожаных диванах разместились четверо: Гитарист в канотье, лысый субъект в полосатой жилетке, сидевший в обнимку с граммофоном, и две пышнотелые гражданки неопределенного возраста с кружевными зонтиками от солнца. В ногах у сидевших находилась корзина со всякой снедью и торчащими горлышками винных бутылок. Все четверо были изрядно «под шафе». Гитарист снова поднялся и под собственный аккомпанемент пропел высоким козлетоном: «…к нам приехал, к нам приехал аэропланчик дааарррррааагой!» Лысый пассажир, достав из корзины фаянсовое блюдо, поставил на него два стакана и, вытащив зубами пробку из початой бутылки, начал наполнять стаканы, проливая вино себе на штаны. Дамы кокетливо кивали авиаторам из-под своих зонтиков. Гитарист переведя гитару в положение «за спину» простер руки к авиаторам и с пьяным пафосом провозгласил: « Господа, то есть, тьфу… товарищи!!! Коллектив Осташовского губнаробраза приветствует в вашем лице славных защитников молодой республики советов! Лысый пассажир со своим блюдом хотел сделать шаг из авто, но ноги его заплелись и он упал в ноги авиаторам, расколотив стаканы и измазав в земле физиономию. Дамы закидываясь заржали низкими голосами.
Вся эта развеселая братия не вызывала у авиаторов положительных эмоций. Решив не тратить времени на сомнительное знакомство Мержвинский отцепил от сидора жестяной чайник, вынул из-за пазухи «зауэр», и направился к задней части авто, где находился бензобак. Вид оружия произвел впечатление на водителя и пассажиров. Шофер быстро спрыгнул со своего места, встал на четвереньки и скрылся в зарослях чертополоха, и полыни. Дамы, отшвырнув зонтики, не музыкально заорали и задрав юбки помчались к ближайшей рощице. Лысый субъект юркнул под корпус автомобиля. Гитарист выронил гитару, выпучил глаза и поднял руки вверх. Пожав плечами, Мержвинский выстрелил в бензобак и подставил чайник под струю бензина. Выходное отверстие Докутович, заткнул веткой. Заправка аэроплана посредством трехлитрового чайника заняла минут двадцать. Всего в баке авто нашлось литров тридцать пять – сорок. Это при удачном стечении обстоятельств теоретически позволяло долететь до Орла, где по последним сведениям находился штаб генерала Деникина.
Бензин из авто оказался тяжелым, мотор ни как не хотел запускаться. Наконец, после многих попыток, запуск удался и авиаторы смогли продолжить свой путь. В штабе Деникина в отделе контрразведки служил подполковник Щукин, который должен был не привлекая ничьего внимания, обеспечить дальнейшее продвижение по маршруту Петроград – Урга.

Возвращение. Компонент 2

В сталлактитово-сталлагмитовой пещере, за первым левым поворотом, у пивной под разбитым уличным фонарём....

...тусовались небритые альпинисты. Неделю назад, с похмелья, они спустились в эту пещеру, думая (вот ведь как!), что поднимаются в гору. Придя в себя на южном склоне...пардон - на глубине...метров, они решили, что что-то идет не так...

... что что-то идёт, не как всегда - не так, а как-то по-особенному НЕ ТАК... Никаких ландшафтов вокруг не зрелось, а имелось устойчивое подозрение на наоборот... На андеграунд или уж совсем, что вероятно не - на унтергрундбанн...

Хотя наличие действующей пивной в метрополитене чуть-чуть смущало, а разбитый уличный фонарь - наоборот, странным образом обнадёживал... Не давал ситуации превратиться совсем уж во что-то необычайное, необызбывшееся, нечаянное и неотчаянное...

... В пивной было пасмурно и накурено. Вода в водопровод подавалась по графику. А потому разбавлять пиво хозяин мог только с 11-ти часов по Берлинскому времени. По причине этого пиво не отпускалось до 11-ти лицам младше 18-ти лет.

Старший альпинист, а в простом и дружеском общении отзывающийся на словосочетание Старпенист, положил заскорузлый любимый ледоруб поперёк давно протёртой до дыр донышками пивных кружек и прожжёной до тех же дыр каплями самогонки барной стойки, взгромоздился на шаткий высокий табурет, шумно испустив при этом горного ветра, пахнувшего гнилыми эдельвейсами...

Оба его спутника, все трое, заняли столик в уголке пивной, прямо под пологом из паутины, свешивающейся с карниза из засохшего помёта летучих мышей.

Рюкзаки и снегоступы они кое-как засунули под столик, выгнав оттуда хозяйского скунса по кличке Бетельгейзе, и продолжив старый спор - как им себя называть во вновь открывшихся обстоятельствах: альпелологами или спеленистами...

...собственно вопрос - пить или не пить вообще никогда не ставился. А уж в приключившихся обстоятельствах он стоять точно не мог, о чём никто вокруг не жалел.

-По маленькой, по маленькой, чем поят лошадей! -вокруг уже всё пело и плясало, потому что под гостеприимные своды пивной всё подтягивались, подходили, подлетали, притекали, подрывались, подкатывались и просачивались как местные завсегдатаи, так и вовсе уж не местные мимопроходимцы.

Хозяин кликнул двоих помощников-чухонцев - разливать напитки по стаканам, кружкам, стопкам, шприцам, клизьмам и пипеткам, а сам пересел за кассу, поближе к двери на кухню и к старому лазерному граммофону.

Из дверей и в двери кухни то и дело протискивались с подносами три сдобные пейзанки с феноменальными крупами, а хозяин, ещё не старый хрен, каждый раз делал им Обжим Петровича, притискивая своей спиной девок к дверному косяку. Девки повизгивали, поправляли лифчики и подтягивали подвязки на чулках, но не протестовали - посетителей было много. Один такой вечер весь день кормит!

К старшему альпинисту, который естественным образом перешёл с пива на "рыгу" и пересел от барной стойки в интимную "отстойку" у стены противоположной от входа, вежливо испросив разрешения подсели двое.

Старпенист ещё различал присутствующих, пока ещё понимал о чём они говорят, но от рижской "рыги" сам выговаривал свои мысли с трудом.

А потому, в ответ на взаимный обмен именами с подсевшими типами, впрочем назвавшимися Селенитом и Марсианином, смог проговорить только то, что его самого зовут Старпенис.

Подсевшие громогласно заказали по первой себе и альпинисту, на которого посмотрели с уважением. В ответ на их клич на столик набежала Бина-пышечка (кружевная наколка на пергидролевой высоко взбитой чёлке и крохотный белый фартучек поверх кожаных тирольских коротких штанишек на лямочках) с подносом уставленным блюдами с тушёными свиными ножками под ворохом кислой капусты и бутылкой Клейна, емкостью 0,7.

За туманными стенками бутылки плескалось синим в белый горошек какая-то субстанция. Это был фирменный "Джек-потрошитель" - по 50 крон за бутылку, если покупать в зоне беспошлинной торговли астропорта им. Лося в кратере Эратосфена.

Селенит, который вскоре стал отзываться на имя Сеня, подливая альпинисту, весело подмигивал Мареку, в которого наскоро превратился Марсианин, и всё пытался разговорить альпиниста с целью выяснить, с чего это у того такое обязывающее ко многому красивое имя - Звёздныйпенис....

На что альпинист отвечал с прямотой заскорузлого верного ледоруба - "Там знают! Там разберутся!"

Сеня с Мареком, явно оробев от упоминания грозного Тама, решили переменить тему разговора и предложили Стасу, в которого к этому моменту превратился Старпенис, сыграть в "переводного". Стас бодро плеснул себе в бокал на два пальца "Джека-потрошителя", но не успел их вовремя отдёрнуть, а потому шипя от боли принялся мотать ими около своего виска.

В пивной это было распространённой лёгкой травмой. К Стасу тут же подскочил вышибала Джо-Джим с полоскательницей наполненной колотым сухим льдом, плавающем в растворе щёлока, и сочувственными улыбками на каждом лице двух своих голов.

Стас поспешно опустил пальцы в раствор. Послышалось короткое шипение. Это щёлочь нейтрализовала капли "Джека-потрошителя" на Стасовых пальцах.

Марек шупальцем вежливо указал на два ногтя, плавающие на поверхности раствора в  полоскательнице, привлекая внимание присутствующих и изрёк нравоучительно: -К этому моменту ногти обычно уже растворяются!

Сам Марек набрал очередные триста сотен миллилитров "Джека-потрошителя" в большую пипетку и запипетил содержимое, в силу собственного физиологического устройства, себе в височную вену. Результат не замедлил в очередной раз сказаться.

И без того багровый цвет Марековой головогруди стал ещё темнее.  Треугольный рот, с выступающей верхней губой, и клинообразной нижней губой без малейших признаков подбородка  непрерывно подёргивался. На воображаемом лбу, которого было полнейшее отсутствие, собрались глубокие морщины.   

Длинные и короткие щупальца, как у Медузы-Горгоны,  постоянно сплетались в клубок и расплетались разваренными спагетти. Шумное  дыхание,  изворотливость и поворотливость  и не затрудненность в движениях - результат меньшей силы притяжения Луны, вызывали опасливое ощущение, которое возникает при взгляде на трепещущий студень на высоко поднятом блюде в руках неопытного официанта.

А в огромные пристальные глаза хотелось смотреть и смотреть омерзительно  до тошноты. Маслянистая темная кожа напоминала скользкую  поверхность  проглоченного и отрыгнутого через час маринованного маслёнка (в смысле гриба-маслёнка, а не маслёнки для ружейного масла).  Тело Марека судорожно пульсировало и постоянно дрожало.

Сеня был устроен попонятнее, хотя и не проще. Высокое веретенообразное тело- шести футов и двух дюймов в длину, с узкими покатыми плечами, двумя четырёх суставчатыми руками и тремя трёхшарнирными ногами было покрыто крупной слегка топорщившейся чешуёй спереди и круглыми плоскими роговыми наростами сзади.

Хотя понятие перед-зад у Сени было довольно толерантно из-за большой подвижности опорно-двигательного хрящевого аппарата, позволяющего Сене не сходя с места поворачивать туловище на 179 угловых градусов. К тому же у Сени, как и у почти всех селенитов (они же лунатики и селеноиды) было две яйцеобразные (в смысле типа как страусиные яйца, не подумайте что как у кролика) головы лишённых каких-либо следов растительности.

Выпитый Сеней "Джек-потрошитель" заставлял его туловище быть постоянно наклонённым под углом в сорок пять градусов к условному горизонту. Отчего при танцах-шманцах его партнёрши частенько падали на пол, если Сеня забывал их заботливо поддерживать в районе талии и чуть пониже, за сдобные булочки.

Отвлекшийся на секунду на Стаса Марек вернулся к прерванному разглядыванию вместе с Сеней фотографии памятника, установленного на месте высадки на Британские острова марсианского десанта.

Меж тем раскачивающиеся на свободных петлях двери пивной (такие можно видеть в салунах по всему Дикому Западу на Земле-матушке) с пушечным грохотом распахнулись пропустив во внутрь группу явно приезжих - то ли политэмигрантов, то ли искателей приключений.

Довольно пёстрая компания двуногих прямоходящих однохордовых моноцефалов остановилась у входа и щурясь на свету разглядывала обстановку и обитателей пивной.

Обстановка была не по-братски и не по-сёстрински разгорячённая потребляемыми напитками, некоторые из которых имели весьма высокое октановое число. Воздух был пропитан едкими испарениями тел и химических соединений выдыхаемых этими телами в виде паров и находящихся в жидком агрегатном состоянии в различного вида и ёмкости стекло- и керамотаре.

К этим испарениям примешивались запахи продуктов метаболизма и дезинфектодезодорантов из-за неплотно прикрытой стальной гермодвери  под лесенкой, ведущей на второй этаж пивной, где судя по всему располагались номера.

На гермодвери белым мелом кириллицей были криво написаны слова:

БУДЕШЬ НА ЗЕМЛЕ - ЗАХОДИ!

Посреди большого зала под хрипловатые, но громкие, звуки лазерного граммофона плясали кто как и кто с кем мог.

Хозяин пивной, Обжим Петрович - хитрый, но свой в доску-шестидесятку мужик, периодически перевёртывал один единственный имеющийся в наличии лазерный диск, дабы "сменить пластинку".

И тогда  звуки музыки и слова песни группы "Головоногие моллюски"

Чтоб вцепиться в стекло
Нужны алмазные когти.
Горят над нами, горят,
Помрачая рассудок,
Бриллиантовые дороги
В темное время суток...,

сменялись на звуки и слова другого исполнителя

Он не помнит слово «да» и слово «нет»,
Он не помнит ни чинов, ни имён.
И способен дотянуться до звёзд,
Не считая, что это сон,
И упасть, опалённым Звездой
По имени Солнце…

Вновь преставленные у двери наконец проморгались, но все столики были заняты, и один из вошедших уже потянулся к большой деревянной кобуре, свисавшей на длинных кожаных же ремешках с его пояса почти до правого колена.

Стас, внезапно протрезвев, сполз с табуретки под стол, и двумя рывками втянул за собой Марека и Сеню. Те, ничего не поняв, начали было вырываться, но сразу же притихли, когда перекрывая противно-слащавый голос из граммофона, напевающий:

...Моя Марусечка, моя ты куколка,
Моя Марусечка, моя ты душечка,
Моя Марусечка, а жить так хочется,
Я весь горю, тебя молю – будь моей женой...

и топот галопирующей публики, в пивном зале раздались звуки четырёх выстрелов.

Одна из ещё горячих латунных гильз нормально выброшенных отражателем закатилась под стол где сидели Стас с собутыльником (потому что Сеня нормально потреблял спиртосодержащие напитки из обычной посуды, вплоть до из-горла) и сопипеточником и обожгла Мареку щупальце.

Марек зашипел и подул на обожжённое щупальце, а Стас осторожно выглянул из-под стола.

Вошедшие эмигранты уже сидели на табуретках у освободившегося столика. Чухонцы уже утащили трупы невезучих посетителей на задний двор, наскоро затёрли лужи и брызги разноцветной крови.

Один из чухонцев поменял покрытую пятнами и остатками мозгов скатерть на столе на свежую, на которой стрелявший,  тут же положил свой "Маузер К-96" и принялся его заряжать. Другой чухонец принёс замызганное меню и замер в ожидании заказа.

В зале вновь зазвучала музыка, а приостановившиеся было пары и тройки вновь закружились и затопотали, теперь уже под бессмертную "Лилипуточку":

...Моя лилипуточка прийди ко мне,
Побудем минуточку наедине.
С тобою беспечно, как птица,
Буду кружиться я.

Моя лилипуточка - мечта моя.
Моя лилипуточка, моя любовь
Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ла-ла-ла-ля.
Моя лилипуточка - мечта моя...

Стас пригляделся к стрелявшему и широкая улыбка узнавания поползла по его альпинистскому лицу набирая скорость, как начинает ползти, всё быстрей и быстрей, по горному склону вниз снежная лавина.

-Фердинанд! Краузе! Доннерветтер нохайнмаль! Сколько световых лет мы с тобой не виделись!? - вскрикнул Стас судорожно пытаясь встать с четверенек под низко нависшей столешницей.

Попытка закончилась ударом по черепу со стороны столешницы. Хоть Стасова голова и была тут, на Луне, в шесть раз легче чем на Земле, но масса у неё осталась прежней, а потому Стас на несколько секунд потерял сознание от удара. За это время его приятели Сеня и Марек вылезли из-под стола сами и извлекли вслед за собой тело Стаса.

Когда Стас пришёл в себя его уже обнимали крепкие дружеские руки человека в выгоревшей армейской форме с мятыми погонами штабс-капитана на плечах.

- Макс! Отто! Ты ли это?! - вскричал штабс-капитан обнимая Стаса.

-Йа, йа, Фердинанд! Их бин тут! - отвечал ему Стас, похлопывая ладонями по спине.

-Это кто с тобой? - спросил штабс-капитан, закончив обнимать Стаса и внимательно оглядывая Сеню и Марека.

-Это свои, свои! Извольте представить вас друг другу, господа! - поспешил ответить Стас, делая ладонью приглашающий представиться жест.

- Штабс-капитан Краузе! Для друзей Фердинанд! - стал по стойке смирно и щёлкнул каблуками сапог Краузе.

- Селенит Жан-Жак! Можно просто Сеня! - представились обе головы селенита хором, склонившись в учтивом полупоклоне.

- Марсианин Тхен-Пхен! Можно просто Марек! - присел на своих ходильных щупальцах марсианин.

Будучи приглашенными новые знакомцы сдвинули столы и расселись на табуретах вокруг него, благожелательно поглядывая друг на друга. За столом произошёл ещё один короткий обмен приветствиями и именами между сателлитами штабс-капитана и друзьями Стаса.

Спутниками штабс-капитана оказались некий поручик в сильно ношеной гусарской форме, представившийся как поручик Ржевский и господин небольшого роста в кожаной куртке и кожаных же штанах, назвавшийся Тараноффым.

Между тем чухонцы притащили выпить и закусить по заказу, сделанному опытным в подобных вопросах поручиком Ржевским. Краузе подошёл к стойке и пошептался с Обжим Петровичем. Тот махнул рукой чухонцу и отослал его на кухню. Через короткое время с кухни подали отдельный поднос с бутылками и тарелками с едой для Марека и Сени.

Разлили по первому стакану. Земляне пили "Столовое вино № 21 Смирновъ".

Сеня предпочёл пить растительный эликсир Гранд-Шартрёз, крепостью 69 %. Выпив свой стакан с закрытыми глазами, Сеня, не открывая их, по памяти процитировал:

"Шартрёз готовится так: в дистилляционную колбу помещают луженое медное сито, содержащее 50 гр. мускусных зерен, 30 гр. цейлонской корицы, 100 гр. померанцевых корок, 50 гр. фруктов померанца, 30 гр. кардамона, 150 гр. ирной травы, 125 гр. семян ангелики, 100 гр. хинных корок, 30 гр. семян сельдерея, 30 гр. белого имбиря, 30 гр. ямайского перца, 30 гр. гвоздики, 10 гр. черного перца, 250 гр. свежей лимонной мяты, 30 гр. ирного корня, 30 гр. мускатного цвета, 30 гр. корней ангелики, 125 гр. синего зверобоя, 25 гр. тонкинских бобов, 50 гр. мускатных орехов, 125 альпийского чернобыльника и, наконец, прибавляют 30 литр. спирта 96% и 10 литр. мягкой воды. Все содержимое в дистилляционной колбе нагревается в продолжение 8 часов, причем отгоняемый спирт стекает вновь в колбу из обратно поставленного холодильника; затем содержимое колбы фильтруется с 200 гр. жженой магнезии и по прибавлении 40 кгр. сахара разводится до 100 литр."

Земляне своё столовое вино и Сенину цитату одобрительно занюхали суставами указательных пальцев, предварительно крякнув, а Марек воткнул себе в височную вену иглу соединенную резиновым шлангом с капельницей. В бутылке укреплённой в держателе радостно синел и пестрел белыми горошинами "Джек-Потрошитель". Марек отличался неизменным постоянством вкусов в выборе напитков.

Потом выпили сразу по второй. И тут уж закусили тем, что им послал Обжим Петрович с кухни.

Поручик Ржевский с аппетитом кушал холодец. Господин Таранофф отдал предпочтение солёной селёдочке под маринованным лучком с подливкой из растительного маслица и уксуса и простому ржаному хлебу. Штабс-капитан Краузе заказал себе жареного трепанга с сельдереем и креветками, чем и озаботился в коротком перерыве между второй и третьей.

Стас, которого теперь все называли не иначе как Макс Отто, о чём-то грустно задумавшись освобождал от мундиров печёную картошку, и меланхолично отправлял её себе в рот. Сеня смаковал вяленых в вакууме оверсайдских пещерных ёжеуточек. А Марек, подключив систему для внутривенных инъекций с пакетиком кровяной плазмы хаши к височной вене, смаковал каждую каплю, сощурив от наслаждения свои наглые глаза.

Когда все покушали и бутылки опустели, Краузе свистом в два пальца подозвал чухонца. Свистеть пришлось из-за того, что музыка ревела, а плясавшая публика грохотала по дубовым некрашеным доскам пола подошвами ботинок, звенела окованными каблуками сапог, цокала высокими "шпильками", шаркала мозолями босых ног, стучала копытами, скрипела когтями, шлёпала ластами и чмокала присосками.

Да и сами посудите, как можно тихо плясать под:

Мама, мама, что я буду делать? Ку.
Мама, мама, как я буду жить? Ыыыыы!
Ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ыыыы.
У меня нет тёплого пальтишки,
У меня нет тёплого белья.
Ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ыыыы.
Ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ыыыы.
Мама, мама, что я буду делать? Ку.
Мама, мама, как я буду жить? Ыыыыы!
Ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ы-ку, ыыыы.

Чухонец подлетел, получил от Краузе фиолетовую бумажку с ясно различимой цифрой 25.

Тут же со стола смели остатки пиршества, и на скатерти появились два кальяна, бутылка редкого коньяка "Особый Транайский" на баобабовых бруньках, графин с мухоморовой настойкой, ваза с фруктами и маленькие вазочки с солёным арахисом и вялеными разновидностями вермикультуры.

Краузе вслух извинился, поднялся из-за стола с грохотом отодвигая табуретку и преувеличенно твёрдым шагом, старательно обходя танцующих, подошёл к гермодвери с надписью "Будешь на Земле-заходи" и на некоторое время скрылся за нею.

На обратном пути, вытирая на ходу ладони и пальцы рук носовым платком предпоследней свежести, он прошествовал к Обжим Петровичу и что-то прошептал последнему в подставленное волосатое ухо.

Петрович выслушал штабс-капитана, порылся под стойкой, вытащил на свет новый лазерный диск, посмотрел на его поверхность сбоку, подставив к свету лампочки накаливания над баром. Потом поднёс диск ко рту, с утробным хыканьем дыхнул на его поверхность два раза, протёр диск рукавом своего пиджака. После чего поменял старый диск на новый в граммофоне.

Из конуса граммофоновой трубы полилась минорная

Я хочу вам рассказать,
Как я любил когда-то,
Правда, это было так давно.
Помню, часто ночью брёл я
По аллеям сада,
Чтоб шепнуть в раскрытое окно:
"Girl! Girl! "
   
А когда её встречал я
Где-нибудь случайно,
Мне казалось - слышала она,
Как тревожно моё сердце
В этот миг стучало:
"Ты одна на свете, ты одна... "
"Girl! Girl! "
   
Я мечтал ей улыбнуться,
И руки её коснуться,
Назвала б меня любимым,
Стал бы самым я счастливым!
"Girl! Girl! "
   
До сих пор она мне часто
Снится в белом платье,
Снится мне, что снова я влюблён...
Раскрывает мне она, любя, свои обьятья,
Счастлив я, но это только сон...
"Girl! Girl!"

Ещё пары, трио, квартеты и октеты танцующих по инерции топотали и подпрыгивали несколько тактов грустной мелодии, а потом все притихли и принялись топтаться тесно прижавшись ладонями к ладоням, копытами к копытам, лапами к лапам, ластами к ластам и щеками к щекам. Замечены были даже плачущие физиономии...

А за столом завязался, как водится, беспорядочный разговор, когда один пьёт, наливая только себе сам щедрой рукой; другой горячо рассказывает историю из жизни быть может уже прожитой, а быть может и нет; третий смеётся глядя в отвечающий на все вопросы чёрный зрачок "нагана"; четвёртый плачет от жалости к себе за бесцельно прожитые прошлые жизни...

Лишь Краузе с Максом Отто, выпив по гранёному стаканчику "Особого Транайского", о чём-то тихо беседуют. Причём Краузе всё больше слушает, а Макс Отто говорит.

История рассказанная Максом Отто штабс-капитану Краузе в пивной "Под разбитым фонарём".

Ты, наверное, помнишь дружище нашу последнюю встречу? Вижу, вижу, геноссе, не забыл... Зима 1945 года... Ты был тогда начальником Измерительного Пункта на Грейфсвалдер-Ойе, а нас на остров привёз показывать своё хозяйство генерал Дорнбергер, вместе с Вернером и доктором Штейнхофом. Помнишь как ты мне объяснял как работает Kth и что надо знать оператору кинофототеодита?

После той встречи нас усиленно готовили.  Времени было очень мало. 14 февраля 1945 с площадки № 7 в Пеенемюнде взлетела последняя ракета Фау-2 с заводским номером 4299. Всё внимание было привлечено к этому запуску и мало кто обратил внимание на старт нашей "Валькирии"...

Как понимаешь, на "Валькирию" я попал по заданию Центра. Только я успел вернуться в Берлин, как получил распоряжение от Алекса. Многого в объёме одной шифрограммы не сообщишь, но основную задачу мне поставили чётко - принять участие в космическом полёте, добыть максимум технической и научной информации о разработках германских ракетчиков, вернуться и доложить. Начальство несомненно учитывало мою научную подготовку, и то что я до этого вёл дело физика Рунге.

И, вообще, на меня они сами выходят... Носители информации... Ещё в 45-м, уже после того как я Кэт с детьми в Москву на поезде отправил, сижу в ресторане в Берне, никого не трогаю - жду связного из Центра. И подваливает ко мне баба, пьяная в сиську, и утверждает что она большой математик.

Еле от неё отвязался. Пришлось обещать что сейчас проведу с ней занятия по алгебре, и попросил её написать пока пару уравнений... А потом она куда-то делась.

Не нашёл я её после встречи со связным. Да и времени с ней заниматься не было. Надо было срочно в экипаж "Валькирии" попадать. Хорошо, что партайгеноссе Борман замолвил за меня словечко на совещании у Фюрера. А Фюрер был и рад от меня поскорее избавиться. Он меня к Еве Браун не по-детски ревновал.

В общем, прошёл я ускоренный курс астронавигации, сдал зачёты по астрономии и астрологии. Получил смежную специальность механика-моториста. Это мне совсем просто было... 

У меня ведь базовое образование было хорошее - мат-мех МВТУ им. Баумана. Об этом у нас в Шестом Управлении все знали, кому не лень...

И вот, 14 марта 1945 года, наша ракета стартовала. На борту нас было трое: командир и пилот гауптман Марсель; штурман и бортмеханик - я; радист, стрелок Шмульке.

Я полетел вместо лётчицы-испытательницы Ханны Райч. Сами понимаете, как на замену, то есть на меня, отреагировали гауптман и стрелок. Тем более по званию я оказался старше всех на борту "Валькирии".

Но я не стал чиниться, а устроил для моих новых геноссе пикник на берегу Пеене.

Выставил две бутылки "Столичной", дюжину "Жигулевского" пива, добрый шмат ароматного украинского сала (солёного, с чесночком), буханку чёрного "Бородинского" хлеба. Все эти вкусности мне как раз прислали на подводной лодке типа "Щ" в продуктовом наборе из Центра. А раков я их научил ловить в Пеене своими собственными руками.

Так что - вода в ведре над костерком закипает; раки скрипят и шуршат в сетке на мелководье у бережка; там же в песок вкопаны - охлаждаются бутылки "Жигулёвского", а мы уже налили по второй расположившись на траве вокруг развёрнутой старой газеты "Известия".

А на газетке - сало резанное тонкими ломтиками, на солнце просвечивает, лучок зелёный свеженький кучкой лежит, яички варёные горкой, картошечка в мундире, хлебец чёрненький скибками лежит, огурчики свеженькие зелёные, помидорчики красненькие, чесночёк крепенький, тут же фунтик из тряпицы с солью крупного помола...

То-то немчура обомлела от такой простой и здоровой закуски...

Мы потом много раз вспоминали этот пикник. Особенно когда приходило время принятия пищи.

На борту корабля мы питались в основном консервированной пищей, находящейся внутри пластиковых тюбиков. Для того чтобы жевательные мышцы не атрофировались в условиях невесомости и при отсутствии твёрдой пищи, приходилось постоянно жевать каугумми, как это по-русски, вот - жевательная резинка...

Немецкие учёные разработали специальный состав для нашей каугумми. Ею мы затыкали отверстия, постоянно появляющиеся от столкновения "Валькирии" с микрометеоритами. Только таким образом нам удалось предотвратить потерю драгоценного воздуха для дыхания.

После того как гауптман Марсель поднял корабль над плоскостью эклиптики, мы взяли курс на центр нашей галактики Милки Вэй. Я проверил состояние атомного двигателя (до сих пор мы прользовались обычными ЖРД) и мы его включили.

Сначала ничего не происходило, а затем мы стали двигаться всё быстрее и быстрее. За иллюминаторами ничего интересного не происходило. Только пару раз мимо промелькнули большие планеты - сначала Юпитер, а затем Сатурн.

По радио Шмульке ловил вначале танцевальную музыку нашего времени, потом фокстроты начала века. По мере удаления от Земли вскоре на всех диапазонах ничего уже нельзя было услышать кроме морзянки.

Крайнюю морзянку наш радист расшифровал как сообщение  капитана 1 ранга Нарукава с «Синано-Мару»: «Враг в квадрате 203», которое он передал для адмирала Того, находившегося с 1-м, 2-м и 4-м боевыми отрядами в Мозампо, и которое означало что корабли русской эскадры были обнаружены в ночь на 14 (27) мая 1905 г.

Атомный двигатель конструкции физика Рунге работал без замечаний. Успевай только снимать радиоактивный шлак с изложницы, да засыпать свежий уран-235. Это всё было моей обязанностью.

Утром просыпаешься, идёшь в туалет. Благодаря постоянному ускорению на борту корабля поддерживалась сила тяжести равная 1, 2 земной силы тяжести. Это очень удобно, потому что проблем в туалете не возникало. Все продукты метаболизма отводились в нужном направлении, а не плавали в воздухе по всему кораблю.

Потом я брился-мылся, делал физзарядку в тамбуре перехода, открыв наружную дверь, чтобы проветрить помещение и чтобы не было жарко во время выполнения физических упражнений. Их я проделывал в соответствии с "Наставлением для командного и начальствующего состава РККА  ИНДИВИДУАЛЬНАЯ ГИМНАСТИКА НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ"

Потом я завтракал. Пил кофе с берлинскими пирожными. Их запаса по расчётам должно было хватить на путь туда и обратно, если кушать их по одной штуке в день. Я как всегда придерживался старого солдатского правила: кушать столько, сколько влезет, потому что сегодня жив, а завтра - кто знает. Потому я выпивал три кружки кофе и съедал по шесть пирожных.

Затем я переодевался в старую рейхсверовскую форму - "подменку", влазил в наплечники свинцового фартука, и шёл ловить шлак в реакторный отсек.

Вычистив изложницу, я засыпал специальной мерной титановой лопатой партию урана в топку атомного двигателя, тщательно считая каждую порцию урана, дабы не создать по небрежности критической массы.

Один раз, аккурат на Рождество, я во время работы погрузился в воспоминания о Земле и отправил в топку реактора несколько лишних лопат урана-235...
Спасла нас только реакция гауптмана Марселя. Сидя в вакуумклозете, он услышал как началась цепная реакция.

Не задумываясь о приличиях, он со спущенными подштанниками кометой вылетел из клозета, но с криком: -АЗэ упало! - успел нажать на большой красный рычаг, что торчал из переборки в коридоре.

После заброски урана, я выкатывал свинцовую вагонетку со шлаком в тамбур перехода и опять открывал наружную дверь, на этот раз для того чтобы избавиться от шлака. Раскрепив стопор на продольной оси, я ударом ноги опрокидывал вагонетку на бок так, чтобы её содержимое вылетело в пространство с ускорением.

Это так красиво - наблюдать как за кормой корабля постепенно исчезают в бесконечности пространства раскалённые до красного каления куски шлака. Потом я выкуривал папиросину "Беломорканала", и изрядно зазябнув закрывал гермодверь и шёл обедать.

Через год полёта, когда "Валькирия" набрала максимальную скорость, близкую к первой световой, командир распорядился всем ложиться спать. Корабль вместе с нами находился выше плоскости эклиптики галактики. А потому столкновения с материальными телами нам не угрожали.

Столкновения с нематериальными телами относились к разряду маловероятных, но и исключать такие столкновения представлялось самонадеянным.

На борту царила абсолютная скука. Мы уже рассказали друг другу свои биографии по три раза. Причём крайние разы рассказывали биографии не от рождения до настоящего момента времени, а, наоборот, назад обратно.

Я уже подумывал о том чтобы рассказать свою биографию от настоящего момента до момента вероятного ухода из этой Реальности, да напал на меня сплин...

Кстати, все известные человечеству настольные игры мы успели переиграть. Как ни странно... А может быть и естественно... Но дольше всех в нашей кают-компании задержались не шахматы, а игра в "Чапаева".

Конечно играли мы в неё по полному статусу, с использованием пехоты, матросов, морской пехоты, танков "Пантера", тяжёлых танков "Тигр", артиллерии, мотоциклистов, конницы, дзотов, башен, крепостей, "катюш", бронемашин и бронепоездов.

Со сплином я немного поборолся - у меня ещё осталось половина ящика "Московской" с зелёной этикеткой. Но потом, глядя на сладко спящих моих соракетников, я и сам прилёг у себя в каюте под портретом Наркома Обороны, приклеенного (имеется в виду только портрет) жвачкой к переборке.

Атомный двигатель мы отключили. Я вычистил шлак, но новой порции топлива забрасывать не стал. Теперь нам предстоял инерционный полёт. До момента торможения оставалось лет пять. А потому я задремал, а потом и заснул, глубоко - глубоко, на всю возможную глубину. На этой глубине мне снились сны.

А может это были не сны? Во всяком случае я их не воспринимал как сновидения...

Первый сон фон Штирлица.

Почему не было Великой Отечественной Войны.

В этом сне фон Штирлиц с самого начала напряжённо размышлял, сидя в кресле у себя в рабочей комнате в Берлине на Принц-Альбрехт-штрассе, 8.  Напряжённые раздумия сопровождались табакокурением. У Штирлица закончился "Беломорканал", и он сбегал на второй этаж к Холтоффу, стрельнул у того сигарету "Кэмэл".

Потом ещё одну. Потом ещё. Потом ещё... Холтоффу надоело то и дело отвлекаться от расшифровки "Санрайз" (операция "Кроссворд") и он вынужден был отдать бессовестному стрелку-Штирлицу целый блок "Кэмэла".

В кабинете Штирлица было сильно накурено. Клубы табачного дыма заполняли всё пространство от пола до потолка. Сквозь них с трудом пробивался свет лампочек накаливания в шестирожковой люстре с болтающейся на одном из бронзовых завитков люстры биркой ХОЗУ СС. Рядом с люстрой покачивался топор фирмы Крумпхольц, который Штирлиц повесил на спор с Айсманом.

И Штирлиц выиграл этот спор - действительно можно так накурить в комнате, что хоть топор вешай!

Штирлиц всё больше курил, перебирая всяческие способы отвратить нападение гитлеровцев. Чем больше концентрировалось никотина в крови Штирлица, тем оригинальнее становились его мысли.

Наконец Штирлиц вскочил на ноги, бросился к окну, открывая настежь его рамы и восторженно закричал: -Химмельсрайх! Доннерветтер нохайнмайл! Шайзе мит дем швайне!

Из окон кабинета повалил дым. На крик Штирлица отозвались сирены ПВО. Громко забухали орудия зенитных батарей размещённых в Цоо и Трептов-парке.
На самом деле Штирлиц придумал одну маленькую штуку...

Времени у него было в обрез, ведь в его сне сегодня было 21 июня 1941 года, а потому Штирлиц не стал вызывать из гаража служебную машину, а вскочил на ходу на проходящий трамвай 31-го маршрута.
   
У типографии газеты «Фёлькишер Беобахтер» Штирлиц соскочил с подножки трамвая, и едва не угодив под колёса чёрного БМВ в котором ехал его начальник Шелленберг, вбежал в двери чёрного хода типографского здания.

Прокравшись незаметно к упрощённому наборному столу, на котором лежал набор газеты на завтра, Штирлиц заменил только одну литеру. В результате этот номер "Фёлкишер Беобахтер" получил дату выпуска 22 июня 1940 года. Штирлиц с облегчением покинул типографию и от облегчения тяжело напился в пивном ресторане "Zur Letzten Instanz".

На следующее утро Фюрер в Рейхсканцелярии, начав просматривать свежий выпуск "Фёлкишер Беобахтер" за 22 июня 1940 года, вдруг спохватился, велел соединить себя с Паулюсом и наорал на последнего, язвительно при этом спрашивая что делают германские войска на границе с СССР в 1940-м году?

Паулюс попытался сказать, что всё идёт по плану "Барбаросса", но на его столе лежала свежая "Фёлкишер беобахтер" от 22 июня 1940 года. Крыть было нечем, да и слабо было Паулюсу крыть Фюрера. Пришлось признать, что как всегда обмишурились, перепутав 1940 год с 1941-м.

Успокоившись, Фюрер велел передислоцировать войска к проливу Ла-Манш, и начать операцию "Морской лев".

Сон Штирлица счастливо закончился когда войска маршала Жукова окружили остатки Шестой армии Паулюса под Манчестером. А танковая группа Манштейна была остановлена под Ливерпулем.

Второй сон фон Штирлица.

Почему не стало Америки.

В этом сне Штирлиц видел как на встречном с их "Валькирией" курсом мимо пролетает астероид размером с гору Карачун, что возле города Славянска в Донецкой области.

Штирлиц только что освободился у реактора, и до обеда делать ему было совершенно нечего. А тут в тамбур прошёл покурить Шмульке. Штирлиц пошёл с ним вместе перекурить. Закурили. Слово за слово, и Штирлиц начал подначивать Шмульке - мол какой ты стрелок? Радист - да, а стрелок только в платёжной ведомости.

Шмульке стоя на пороге переходного отсека сплюнул в Пространство. Его плевок моментально замёрз и продолжил ьы свой полёт в сторону пояса Койпера, если бы не угодил в пролетавший мимо Карачун.

Каким-то образом во сне Штирлиц перевёл  это название с тюркского на немецкий как «шварце тодт» - Чёрная смерть, по-русски...

Ну и фик с ним, зато на полчаса им со Шмульке нашлось классное развлечение - метко плевать в этот пролётный мимо "Карачун". Последним, уже в тыл астероиду, смачно харкнул сам Штирлиц. На большее у них не хватило слюны и сил - уж больно далеко отлетел астероид от "Валькирии".

Потянулись будни. В конце недели сидящий с наушниками на голове, и слушавший радио Шмульке, вдруг вскочил со своего кресла что-то нечленораздельно крича и тыкая рукой в сторону астрономического отсека где находился телескоп, а потом включил динамики громкой связи.

Гауптман Марсель и Штирлиц услышали вопли ужаса из динамиков, а подбежав к телескопу успели увидеть в окуляр, отталкивая друг друга, как на далёкой Земле огромный астероид врезается в Северную Америку, оставляя за собой воронку, которую заливают воды Атлантического и Тихого океанов.

-Карачун, Америка! - констатировал Штирлиц.

-Вот что значит изменение направления вектора силы и увеличение массы! - сказал Штирлиц Шмульке.

-И что это значит? - спросил Шмульке.

- Наши с тобой плевки изменили траекторию полёта и массу астероида. И он врезался в Землю, стерев с её поверхности Северную Америку! - ответил Штирлиц.

По этому поводу в этот день на борту "Валькирии" больше не работали, а командир распорядился выдать экипажу по бутылке шнапса и произвести фейерверк.

За пять лет я просмотрел много разных снов. Одни сны были прекрасны, иные сны был кошмарными. Но всему приходит конец. Пришла пора проснуться и начать торможение. Наш сон был прерван звонком будильника фирмы "Мозер", завод механизма которого был рассчитан как раз на пять лет.

Первым делом после пробуждения от крайнего кошмара, в котором я искал, и никак не мог найти гаечный рожковый ключ 8 х 10...  А кошмар заключался в том что искать этот ключ мне приходилось во внутренностях дромадера посередине песчаной пустыни под раскалённым солнцем. 

...Первым делом после пробуждения я поспешил напиться воды из-под крана, потом я смыл с себя под душем кровь и нечистоты дромадера и смазал кожу от солнечных ожогов мазью Вишневского.

Потом я оделся и поспешил на вахту, чтобы "развести пары" в атомном двигателе и произвести торможение продолжавшей мчаться в пространстве "Валькирии".
Резкий запах мази Вишневского окончательно пробудил гауптмана Марселя и стрелка Шмульке.

Этот запах вызвал у них самые страшные подозрения, и они принялись искать мой труп по всему кораблю. К их радости они услышали скрежет моей лопаты в двигательном отсеке.

Таким образом наш экипаж почти достиг своей цели - центра Галактики Милки Вэй.

В соответствии с теоретическими предположениями наших астрономов и астрологов в центре нашей галактики располагалась гигантская Schwarzes Loch, то бишь Чёрная Дыра.

По замыслу начальства - генерала Дорнбергера и Вернера фон Брауна, "Валькирия" должна была совершить в окрестностях Чёрной Дыры несколько оборотов, а мы понаблюдать за изменениями пространства-времени в условиях переменного градиента силы тяжести.

Каково же было наше удивление, сдобренное огромным процентом ужаса, когда мы обнаружили неизвестный космический корабль яйцеобразной формы, склёпанный как нам показалось из бронзовых листов, который находился на Горизонте Событий Чёрной Дыры.

Его уже начало растягивать гигантской силой притяжения сингулярности Чёрной Дыры. Одновременно с этим происходили трансформации не только Пространства, но и Времени.

Среди членов экипажа чужого космического корабля я с изумлением узнал моего школьного приятеля Федю Краузе. Видел я его не долго. Он сидел за спиной какого-то джентльмена, находящегося за рычагами оригинального полупрозрачного механизма, очень похожего на Машину Времени, какой её изображали иллюстраторы одноименного романа Герберта Уэллса.

Краузе прижимал к боку джентльмена в твидовом костюме револьвер системы "наган", и как я понял с ним всё должно было быть в порядке.

А вот на остальных членов экипажа яйцеобразного корабля было просто тошно смотреть, так над ними поработали сидеральные операции на Горизонте Событий. Нервы у нашего капитана Марселя не выдержали и он нажал на педаль выхлопа, вжав её до пола.

Бедняжка "Валькирия" взвизгнула всеми своими сварными швами и болтовыми соединениями, и рванулась вперёд. Наш курс прошёл по касательной к подвижному гравитационному полю Чёрной Дыры, получив добавочную порцию ускорения такой величины, что мы все пролежали в обмороке без сознания весь обратный путь до Земли. Лишь пересекая орбиту Луны гауптман Марсель пришёл в себя и привёл в чувство нас со Шмульке.

2 апреля 1990 года мы приводнились в Карибском море, где нас и подобрали американские моряки с авианосца CVN 68 "Нимиц". Сообщение об этом успел опубликовать американский журнал «Нэйшнл географик», ещё до того как АНБ прекратило утечку информации.

Естественно, что АНБ и ЦРУ взяло нас троих в оборот. Естественно нас подвергли всяческим проверкам - "музыкальная шкатулка" и полиграф были вполне заурядными моментами в этой проверке.

А не хотите ли по стакану чая из пейотля на ночь? И так каждую ночь в течение месяца...

Или непрерывные очные ставки с людьми, которых ты ни разу не встречал, но которые претендуют в присутствии следователей на близкое знакомство с тобой и твоими близкими.

Но меня-то, фон Штирлица, в своё время проверяли проверяльщики не чета этим...

Папашу Мюллера я не забуду никогда... Это его: -Все свободны! А вы, Штирлиц, останьтесь...

Кстати на "Валькирии" в половине моих снов Мюллер произносил эту фразу, после чего события во сне развивались по самым непредвиденным сценариям. Так что...

Пейотль, конечно, страшная штука, но нас в своё время готовил сам товарищ Бокия...

В общем, в начале 1991 года я был выпущен на свободу без права покидать территорию США и с обязательством еженедельно отмечаться в участке полиции в Бруклине.

О судьбе моих товарищей по полёту я тогда ничего не знал.

В АНБ мне выписали водительские права на имя Исайи Штирлицмана, оформили медицинскую страховку и выдали подъёмные - 300 долларов. Ещё по 100 долларов я должен был получать при каждом посещении полицейского участка.

Понятное дело, что на такие деньги можно было лишь кое-как сводить концы с концами.

И ещё я чувствовал за собой постоянное наблюдение.

Комнату для проживания я снял в одном из лофтов на Уайт-стрит. Комнатёнка была крохотная, остальные четыре комнаты в квартире снимали несколько старых хиппи, два дизайнера и один фотохудожник.

Квартира имела огромное преимущество в моих глазах - кроме стальной пожарной лестницы, одна из промежуточных площадок которой находилась под окном моей комнаты, в квартире ещё имелись два выхода - на лестницу "для белых" и на узкую и грязную лестницу "чёрного хода".

Бруклин меня устраивал потому, что там, на Северной Одиннадцатой улице находилась Бруклинская пивоварня, где каждую субботу можно было бесплатно выпить пива во время экскурсии, а по пятницам с восемнадцати до двадцати одного часа бокал пива стоил всего три доллара.

Ну и Брайтон-Бич под боком... "Маленькая Россия"... Эмигранты, свежие шримпы, турка израильская, небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой... И всё прочее - вплоть до прогулок по деревянной эспланаде до самого Кони-Айленда...

Многих бывших типа наших я там встретил. От нас уехали, да от себя разве уедешь? Таки мне тогда показывали - вот Барышников! А вот там - Нахапетов с Соловей! А, вот, вот там - Крамаров! И Козаков! Кто такие? Не было таких в моё время...

Но вот один раз, забрёл я вечером в Гарлем из любопытства... И ведь предупреждали меня соседи-хиппи - не ходи!

Иду это я себе по Сотой улице и почти вышел уже на центральную Ленокс-авеню. Остановился у столба под фонарём, достал папиросы, и хлопаю себя по карманам, спички ищу...

Тут из подворотни появляется целая группа блэкнокожих туземцев, и движется в мою сторону. Все одеты в длинные кожаные плащи - ну вылитые вермахтовские мотоциклетчики. Только те в кожаных шлемах были с очками, а эти - в кожаных фуражках с высокой тульей.

Картина, доложу я вам... Почти чёрная ночь, чёрные лица под чёрными фуражками, и чёрные кисти рук из чёрных рукавов торчат.

Да не просто так торчат, а сжимают эти руки в чёрных кулаках кто биту бейсбольную, кто стальную периодическую арматуру, не меньше 20-го номера...

А впереди них - главный негр. Не высокий, но плотный такой...
Подходят они ко мне, обступают полукругом.

А старшой их мне говорит: -Эй, дядя! Закурить не найдётся?
Я спиной к столбу прижался - ну, думаю, хрен вам, а не папиросу в дышло! У меня самого пол-пачки на вечер осталось.

И примериваюсь я уже врезать их старшому кулаком по его наглой сопатке на чёрно-масляной ряшке... Как вдруг он так этой сопаткой знакомо подшмыгнул, что я обмер и тут же узнал их старшого...

Ба! -кричу, -Генка! Мюллер! Это ты, старый щучий поц?

Тут я и остальных начал узнавать... Вот Айсман, там Шольц, тут Рольф, рядом с Холтоффом стоит Крюгер! Вот только все они чернее ночи с лица, ну просто вылитые афро-американцы, блин! В чём тут дело?

Они меня тоже признали. Обнялись, конечно, прослезились. Скатилась и у меня скупая мужская слеза, не скрою, не скрою... Сколько световых лет прошло с момента нашего расставания.

Мюллер предложил отметить встречу. Я с радостью поддержал это предложение. Вот только куда пойдём? Толерантность, толерантностью, но бить, если что, будут по лицу, а не по водительскому удостоверению.

Но Генка уверенным шагом направился к заведению под неоновой вывеской: Бар "Голубая Устрица". Мы все потянулись за ним. Я был уже наслышан о современных нравах, а потому всегда обходил стороной подобного рода заведения. Ну, да вы понимаете...

Мюллер широко распахнул дверь бара, с видом хозяина пропуская внутрь всю нашу компанию. В интимном полумраке на свободном пространстве между барной стойкой и десятком столиков, уставленных стаканами и бутылками под звуки бессмертного шлягера "Голубая Луна" неспешно кружились пары.

Это были здоровенные мужики, все в чёрных кожаных шортах, куртках и фуражках... Томно склонив головы на плечи друг другу... Тьфу, прости меня Галактика! Срам, да и только...

На появление группы негров в компании ортодоксального еврея в шляпе и при пейсах никто в баре не обратил никакого внимания, что меня несколько удивило. Мы сдвинули несколько столов вместе и расселись вокруг на табуретах.

Пара шустрых  пацанчиков-подавальщиков по знаку Генки Мюллера расставила на столах бутылки "Хеннеси" и "Метаксы", широкие стеклянные бокалы из толстого прозрачного стекла и полоскательницы из нержавейки, полные битого льда.

Генка подал пример, откупорив ближайшую к себе бутылку, стоящую на столе, и налив сначала мне, а потом и себе по половине бокала. Затем он потянулся за льдом, но я отклонил его предложение, долив по обыкновению себе в бокал коньяк по самый край бокала.

Выпили, понятно, сразу по второй накатили... Ребята со льдом, а я так... Чего добро переводить...

Ничего коньяк, вот только супротив водки не играет. Сладковат. Но ничего, щас поправим "Беломориной".

Я свою папиросу засмолил, остальные кто "Мальборо", кто "Салем" закурили.
Я у Генки своим пальцем попытался на запястьи оттереть чёрную краску с кожи, да только ничего не вышло. Он увидал чем я занялся, усмехнулся и рассказал как всё было тогда, в апреле 1945 года в Берлине.

(П. следует)

Я навсегда остался там -
Среди зимы, и вместе
С снами
Зимы прошедшей,
Которая всё с нами...

Среди её снегов
И вьюги сумасшедшей,
И пухлых серых облаков,
Что любят плыть
Над головами...

А в облаках аэроплан -
Летит пустой, без экипажа.
На патрубках моторных,
Выхлопных, чернеет
Толстым слоем сажа.

И пальцы костяные
Неподвижного пилота,
Как бедствия пролог,
Вцепились мёртвой
Хваткой в автолог.

На черепа глазницы
Надвинув кожи
Сморщенный покров,
Застыл у борта в кресле
Штурмана остов.

И до сих пор дрожит,
Вонзившись в
Деревянный стол,
Старинный измеритель.
И край карты свесился на пол.

Второй пилот,
В дохе до пят,
Морозом на крыле
Как на кресте распят
Среди тугих растяжек...

У третьего мотора
Механик череп наклонил
Над карбюратором,
Не отводя с него
Безжизненного взора.

Летящий в небе
Одинокий и
Пустой аэроплан
Ведь это чей-то
Нереальный план.

Я навсегда остался там -
Среди зимы.
И вместе с нами
Зима прошедшая,
Наполненная снами...

Из архива группы Анонимные авиамеханики-III

Сейчас мало кто знает об истинных причинах окончания интервенции проводимой Антантой.

И уж совсем никто не знает о чём говорил наркомвоенмор товарищ Бронштейн чекисту товарищу Блюмкину в начале лета 1918 года.

Только и знаем мы, со слов красноармейца Сухова, наполнявшего в то утро свой медный чайник в туалете дома на Гороховой, что пламенно крикнул товарищ наркомвоенмор товарищу Блюмкину, раскрыв дверь из кабинета в коридор: -За всё ты, Блюмкин, перед ЦК отвечаешь партбилетом!

Потом товарища Блюмкина мы замечаем на аэродроме в Пулково, где на КДП два дня проходила утренняя пятиминутка перед полётами.

На третий день к "Илье Муромцу" с большими красными буквами на борту, складывающимися в хорошо понятное современникам слово "Рабкрин", подъехал закрытый полугрузовичок "Руссо-Балт", из которого бойцы БАО осторожно перетащили в фюзеляж аэроплана несколько больших деревянных ящиков.

Ещё через пять минут к самолёту прошли товарищ Блюмкин и три военлёта, чьи имена до сих пор не установлены.

Несмотря на этот позорный факт, все четыре двигателя были поочерёдно запущены и прогреты. После чего аэроплан взлетел, взяв курс норд-норд-вест. О дальнейших событиях мы знаем немного, так как дневники товарища Блюмкина будут рассекречены только в 2077 году, и всё о чём вы ещё прочитаете, является историко-логической реконструкцией, проведенной инициативной общественной группой "Анонимные авиамеханики".

Итак: "Рабкрин" по вылету из Пулково взял курс на архипелаг Скапа-Флоу, где и появился через некоторое время над Мэйнлэндом.

Его появление было столь неожиданным для британского флота, что ни один самолёт с авиаматок "Аргус" и "Фьюриес" даже не взлетел ему на перехват. Уверенно гудя моторами "Рабкрин" прошёл над якорными стоянками линкоров и линейных крейсеров, сбрасывая на их бронированные орудийные башни, палубы и надстройки стеклянные банки, которые при ударе о броню разбивались, оставляя на шаровом цвете покраски звездообразные алые пятна. Угостив напоследок содержиым банок деревянные палубы авиаматок, аэроплан с набором высоты скрылся в облаках.

Старший офицер с линкора "Ройял Соверен", наблюдавший за бомбардировкой с левого крыла мостика, был обрызган с фуражки до ботинок. Отирая рукавом кителя лицо, он машинально лизнул красную каплю на сукне. Это было клюквенное варенье! С криком "Рули Британия!" он скрылся за бронированной дверью радиорубки...

Понятно, что демонстрация возможностей "Ильи Муромца" как стратегического бомбардировщика (единственного на тот момент в мире) недвусмысленно предупредила влиятельнейщего члена Антанты о судьбе их флотов. Что Скапа-Флоу? А Перл-Харбор и Портсмут? А Гибралтар и Сингапур? Так закончилась интервенция.

Да …, а Феденьке то Сухову, я жизнью своей обязан … Да и не только я …

Было это году в 19-м, или 20-м. Собиралось тогда начальство отправить целый кавкорпус, усиленный горнострелковой дивизией, на освобождение Индии от английских колонизаторов, а до этого послали на туркестанское направление топографические партии. Наш авиаотряд был задействован на картографировании восточного побережья Каспийского моря с зоной ответственности от Гурьева до Мешхеда.

Брали мы обычно с собой на борт четверых топографов с нивелирами, теодолитами, рейками, компасами, астролябиями, и летели … Работа скучная, но ответственная, а условия тяжёлые – жара, солнце, пресной воды всегда в обрез. Края дикие, безлюдные … Немного сайгаков, немного корсаков, много фаланг, много змей и ящериц, много пота… Мало растительности, воды, пищи…. В общем, забытое людьми, и проклятое шайтаном место.

А тут ещё стали самолёты пропадать. И не какие-нибудь там “Сопвичи” или “Фарманы”, а надёжнейшие машины Сикорского – “Ильи Муромцы”. Ну, до поры, списывали пропажи на условия эксплуатации – высокая температура воздуха, песчаные бури. Однако, за месяц на базу не вернулись две машины, вместе с экипажами... Ни слуху о них, ни духу …

И вот, в один из вылетов на реконгсцировку, забарахлил у нас третий двигатель. Попробовали на лету исправиться, да не вышло – масляные фильтры сплошь были забиты пылью, которая спеклась в корку. Пришлось идти на вынужденную на полуострове Бузачи.

Приземлились метрах в пятистах от прибойной зоны. Справа до горизонта – сине-зелёное море, слева до горизонта – серый песок, поросший полынью, над головой - белое солнце плавит небеса.

Топографы, пользуясь случаем, решили с координатами определиться, и пробить нивелирные ходы от уреза воды в глубь полуострова. Мы ведь сели на старом берегу, и справа от нас песок метра на три был ниже – прежнее дно мельчающего с каждым годом Каспия. Механик занялся сменой фильтров, а мы со штурманом сняли тужурки и сели в узкой тени плоскостей, покурить.

Внезапно штурман подтолкнул меня под локоть – с севера вдоль моря по направлению к нам по песку шёл человек в выгоревших на солнце до белизны фуражке, гимнастёрке и галифе. На ногах человека были аккуратные обмотки и истёртые солдатские ботинки. На ремне висела жёлтая кобура с наганом, поперёк груди – шинельная скатка. За спиной – тощий сидор – солдатский вещмешок. В левой руке он нёс медный чайник.

Мы продолжали молча курить, разглядывая незнакомца. Человек подошёл ближе, и мы увидели его спокойное загорелое лицо, голубые внимательные глаза под козырьком фуражки с красной звездой, давно не бритую щетину на щеках и слегка курносый нос. Человек, явно обратив внимание на звёзды на плоскостях аэроплана, тоже рассматривал нас.

Он остановился рядом со стойкой шасси, вытащил из-за спины короткую сапёрную лопатку, воткнул её в песок, черенком вверх. –Ого!- глядя на длину тени от черенка сказал он, -Три часа! Зря расселись, авиаторы! Вам бы надо отсюда убираться поскорее… Не ровен час, песчаный скат* вами подхарчиться решит…

-А, ты кто будешь, служивый?- спросил я.

-Красноармеец Сухов! Иду домой, после демобилизации…- ответил он, поднеся ладонь к сломанному козырьку фуражки.

–Где ж твой дом? Ты же с севера идёшь?

–Это я увидел что вы сели и решил вернуться, упредить, чтоб не пропали зря от скатов…-Ты про какие скаты толкуешь? -спросил штурман косясь на колёса шасси.

Красноармеец Сухов стащил со спины сидор, развязал тесёмки, и вытащил из него предмет, завёрнутый в грязную тряпку. Из тряпки показался автолог, такой же, какой стоял и у нас в кабине аэроплана.

Но этот был весь в кавернах, как бы изъеденный кислотой, и с пятнами засохшей крови. По виду, он был явно с корнем вырван из панели с какой-то дикой силой.

Я аж привстал от неожиданности: -Эт-т-то, что?

–Да вот, в ста верстах отсюда. На ваших скаты напали. Там и обломки аэроплана, – уверенно ответил Сухов.

– Что за жуть? - штурман уже был на ногах.

–А, эти брат, хуже зверей Апокалипсиса, будут! – Сухов уже засовывал сапёрную лопатку в брезентовый чехол, прикреплённый сзади к поясному ремню.

–От ваших ребят мокрого места не осталось. Да и вам уходить надо. Что-то мне неспокойно – позавчера на вашего “Илью” наткнулся, вчера Саид пропал с лошадью … - Сухов из-под ладони, сощурившись, смотрел в ту сторону куда ушли топографы.

Его тревога передалась нам. Механик уже закончил менять фильтры, и нацеливался перекурить окончание ремонта, но я велел ему заводить моторы. Гелиографом штурман часто помигал топографам, и те уже спешили к самолёту.

– Ты, командир, вот что… Передай там, по команде – эту гадость надо либо не трогать вовсе, либо бомбить. По другому - никак… Восток – дело тонкое… - Сухов вытащил из носика чайника тряпичную затычку и отпил глоток воды.

-Ну, ладно, - я пошёл…

-Стой, Сухов, полетим с нами, до Гурьева за пару часов доберёмся, - я придержал его за рукав.

– Нет, спасибо, я уж так дойду. Да и дела у меня тут, в Педженте…

И красноармеец Сухов, выбирая привычный ритм движения, зашагал по песку на север, вдоль увала старого берега моря...

А мы вернулись в Гурьев, и уже через неделю всей эскадрой утюжили напалмовыми и шариковыми бомбами песчаные дюны, сначала на плато Устюрт, а потом и на полуострове Бузачи.

Много мы чего тогда насмотрелись страшного, но это уже совсем другая история…

А перед моими глазами до сих пор стоит одинокая фигурка красноармейца Сухова, уходящая по пескам Бузачей …. Отсюда - и в вечность. Туда, где найдётся место всем героям всех времён и всех народов.

Но это - во своевремении. Не будем сами торопить события…

(*) О песчаных скатах, доживших до современных дней, желающие могут прочитать в “Записках рисовальщика” Майзингера. Мы – то на них нагляделись во всех видах…

Из архива группы Анонимные авиамеханики-V

История без сослагательного наклонения.

"Какая это .опа – судьба несчастного Эзопа" (строка из стихотворения В.Семафорского "Про то!")

Сидоров - Козельский снял со стапеля на верстаке последний, только что сколоченный им, деревянный ящик для пивных бутылок, и мозолистой ладонью, дрожащей от напряжения после восьмичасового держания в кулаке столярных инструментов, отёр со лба трудовой пот.

Дневная норма в 137 ящиков была выполнена. СКС, так его звали вне строя в далёком прошлом сослуживцы, мог бы сколотить и больше, - ящиков так 150, но хозяин бизнеса не приветствовал перевыполнение нормы. Впрочем, за её недовыполнение, также следовал денежный начёт.

Этот холодный и циничный господин, поднявшийся в годы курдюмовской перекройки на поставках семечек в ввергнутую младоперфораторами в экономический коллапс страну из, вышедшей из состава Империи после августа 1918 года, Подолии, любил говорить: -Мало произвёл товара - саботажник, много сделал - бракодел!

СКС аккуратно уложил в инструментальный ящик свой инструмент: плотницкий молоток, гвоздодёр, рубанок, ножовку по дереву, просунул в петли на ящике большой навесной замок, и на два оборота закрыл его ключом.

Инструментом СКС дорожил - это был инструмент с его армейской службы, настоящие имперские изделия, а не то, что нынешний тонкинский левак, где вместо стали, могли подсунуть силумин. Затем СКС маленькой щёткой смёл с верстака стружку и опилки в бачок с мусором, потом, всё так же аккуратно подмёл дощатый пол вокруг своего верстака, и отправился в раздевалку - смена закончилась.

По пути из мастерской СКС купил в коммерческой шопе сто пятьдесят граммов ливерной колбасы, осьмушку чёрного и бутылку "Овип Локос". Просто ни на что другое СКСшной зарплаты бы не хватило. А о том, кто придумал такое название для пива, СКС старался не думать, чтобы излишне не заводиться.

Дома - в комнате, которую он снимал у вдовы бывшего статского советника Кварторыжского, исчезнувшего в лихие девяностые где-то по пути морем из Истамбула в Старороссийск, куда он "челноком" ездил за покупками, СКС медленно съел колбасу с хлебом, запивая свой ужин пивом и механически просматривая рекламный листок, который он взял из ящика для растопки печки, стоящем в коридоре.

Его домохозяйка сваливала туда всю макулатуру, которую ежедневно засовывали в ящик для писем курьеры рекламодателей. Комкая рекламу вместе с хлебными крошками и кожицей от колбасы, СКС припомнил две армейские хохмы: Все полезные для организма витамины содержатся в колбасной кожуре! И: Читаешь ли ты газеты? Конечно, читаю! Сколько оторву, столько и читаю!

Потом СКС потушил в комнате свет - лампочку сорокаваттку в чёрном патроне, висящую под потолком на проводе с матерчатой оплёткой, и прилёг на продавленную складную армейскую койку. Привычная уже усталость навалилась на него, и он заснул на спине, подложив руки под затылок. Обычно СКС ничего не снилось. В эту ночь СКС приснился сон.

В этом сне СКС был молод. В этом сне он был одет в песочного цвета выгоревший комбез поверх хабэ. На ногах кирзовые сапоги. На коротко стриженой голове ладно сидела пилотка с овальной эмблемой АВВ строго над переносицей. И, главное, СКС был занят службой - он ремонтировал вскрывшуюся трещину на подкосе левой плоскости аэроплана "Илья Муромец".

В этом сне над бетонными шестиугольниками ВПП маревом дрожал нагретый летним солнцем шальной степной воздух.

В этом сне от аэроплана свежо пахло керосином и белыми облаками. В этом сне все ещё были живы.

В этом сне он был нужен империи, друзьям по службе, этому гигантскому самолёту и самому себе.

В этом сне СКС увидел своего командира - капитана АВВ Гайдукова.
Командир, в кожаной тужурке, кожаных же галифе и в пилотском шлеме на голове, пинал резину колеса на правой стойке шасси и что-то выговаривал штурманцу - летёхе Севочке Полканскому. Тот демонстративно тянулся в струнку и, то и дело прикладывал ладонь правой руки к синей пилотке, козыряя на каждое замечание Гайдукова. Этакий рьяный служака...

СКС в своём сне смотрел на молодое лицо Гайдукова, одновременно зная памятью прожитых лет, то - другое, испитое и опухшее мертвое лицо алкоголика со стажем, каким стал капитан Гайдуков после того, как его досрочно отправили на пенсию при сокращении численности АВВ.

А бабник и пижон Севочка Полканский погиб от басмаческой пули "дум-дум". Он, после того как их всех попёрли из армии, завербовался возить на транспортном “Пороховщикове-3” гуманитарную помощь в Ошскую долину...

СКС в своём сне смотрел на эти дорогие ему лица друзей и смеялся вместе с ними незамысловатому анекдоту командира о том, как один раз в самолёте перевозили в клетке медведя, а тот возьми – и выберись из клетки... И о том, что сказала стюардесса медведю на ухо, когда он захотел её съесть... Из глаз же СКС, спящего на койке, катились по небритым щекам скупые слёзы, и под кожей щёк ходили желваки...

Утром, перед уходом на работу, СКС вышел в кухню, чтобы разогреть чайник. Пока он поднимал ручным насосиком давление в корпусе примуса, дабы керосин начал поступать в горелку, пока регулировал пламя под медным чайником, на кухне появился сосед, дядя Петя, бывший инженер с “Вагонзавода”, где до перекройки делали танки.

Сейчас в бывших цехах завода кишели торговцы и покупатели вещевого рынка “Вагонка”. Дядя Петя жил на пенсию, которую положили всем старикам “друзья народа” без учёта трудового стажа при Империи.

Этой пенсии ему хватало только на плату вдове-домохозяйке за комнату, а на пропитание он добывал средства, прочёсывая город в поисках пустых пивных и водочных бутылок на трамвайных остановках, и возле мусорных ящиков. Дядя Петя был одинок. Жена и детки бросили его сразу же, как “Вагонзавод” перестал получать финансирование от Департамента обороны, а дядя Петя перестал получать зарплату сопоставимую с темпом инфляции.

СКС подкармливал дядю Петю – жалко было старика.
-------------------------------------------------

По поводу бритья на борту в героические годы.

Бортплотник брился рабочим инструментарием - топором.
Юнга и прочая молодеш - высовывала голову из иллюминатора, и воздушным потоком сносило ей пух со щёк.

Командир брился лопастями вращающегося пропеллера - такой шик у него был. Да и то - опыт! Никто не пробовал ему подражать.

Был правда один вольноопределяющийся - сунулся с утра... Да только уж никто и вспоминать не желает... Такая картина неаппетитная получилась у него с эти бритьём...

Фельдшер брился скальпелем (оно и понятно).

Остальные брились опасными бритвами Золлинген.
-----------------------------------------------------

Новое – хорошо забытое старое ……

[….По сообщению источника, пожелавшего остаться неизвестным, Пентагон намеревается вернуться к почти вековой давности разработке Игоря И. Сикорского, сделанной им в начале ХХ века в царской России. Речь идёт о четырёхмоторном биплане, более известном как “Илья Муромец”, одной из самых удачных машин великого конструктора.

Эпоха энергетического кризиса, когда высоко энерговооружённые ЛА вынуждены будут простаивать в капонирах из-за элементарного отсутствия авиационного топлива, на первый план выдвигает проектирование ЛА, способных выполнять боевые задачи в максимально экономичном режиме энергетических затрат.

Специалисты института Райт-Патерсон, совместно с инженерами и техниками корпорации Локхид, выдвинули концепцию создания многофункционального самолёта на основе принципиальной схемы ЛА Сикорского.

Так предлагается использовать для создания силовых элементов каркаса планера армированную титаном древесину, прошедшую сублимационную обработку с последующей пропиткой полиэтиленом, поперечно сшитым по методу Энгеля.
Для обшивки фюзеляжа предполагается использовать многослойную фанеру, с межслойным заполнителем из кевлара. Внешний слой покрытия фюзеляжа предполагается выполнить из ситалла.

ЛА предлагается оснастить четырьмя комбинированными поршне-турбореактивными газогенераторными двигателями на карданной подвеске, что позволит аппарату совместить все преимущества, как традиционного самолёта, так и самолёта вертикального взлёта и посадки.

В качестве топлива предполагается использовать экологически чистые материалы: солому, помёт домашних животных, отработанное масло от приготовления чипсов, недоеденные гамбургеры, прошлогодние листья, бытовой мусор, не содержащий пластиковых и металлических банок, макулатуру и т.п.

Конструкция двигателей предполагает их расположение на плоскостях, с обеспечением микширования теплового выброса от двигателей, даже при работе последних в режиме форсажа.

Предполагается, что ЛА будет иметь механизацию крыла 5-го поколения, позволяющую менять его геометрию в трёх измерениях, что, в свою очередь, позволяет сделать вывод о предполагаемой необычайной маневренности ЛА.
Для использования ЛА в качестве ночного бомбардировщика и разведчика предполагается разработка съёмного покрытия многоразового использования, основанного на принципе устройства оперения лесных сов.

В качестве материала для этого покрытия предполагается использовать графитовые нити, обработанные полиэтиленом низкого давления.
Сообщается о разработке целой серии быстросъёмных покрытий способных адаптировать ЛА для выполнения боевых задач в разных средах; в разных климатических поясах; и в разное время суток.

ЛА будет оборудован шасси, сочетающем в себе все преимущества колеса и гусеницы, и уже опробованном NASA при эксплуатации лунных и марсианских автоматических исследовательских комплексов. Такие шасси позволят отказаться от системы сосредоточенного аэродромного базирования ЛА.

Для завоевания преимущества в воздухе, новый ЛА предполагается оснастить тремя универсальными установками револьверного типа фирмы Смит-Вессон, размещёнными на концах крыльев и в хвостовом отсеке самолёта.

Для крепления бомбовой и ракетной нагрузки к плоскостям, предлагается использование ткани “велькро”, разработанной по аналогии со строением плодов репейника.

Широкое использование в конструкции ЛА неметаллических материалов, а так же необычная форма отражающих поверхностей, позволяет отнести данный аппарат к изготовляемым по технологии “Стеллс”.

О скорости, потолке, радиусе действия, количестве членов экипажа ЛА ничего не сообщается, однако, уже к 2010 году планируется изготовить три опытных образца для проведения полигонных испытаний…

Пентагон предполагает размещение заказа на сто ЛА, получивших предварительное обозначение SIM-Ph (Сикорский Илья Муромец-Феникс).

В первую очередь SIM-Ph должны заменить стоящие на вооружении стратегические бомбардировщики В-52, а впоследствии В-1 и В-2.

По прогнозу западных аналитиков, ни одна из стран мира до конца 2050 года не сможет создать ЛА, аналогичного по своим ТТХ, SIM-Ph. Таким образом …..]
---------------------------------------------------------------------

Из архива группы Анонимные авиамеханики-VII

Рассказ уважаемого штабс-капитана Овечкина о поведении на борту ЛА “умной” бомбы, не пожелавшей выполнять свои основные обязанности, затрагивает очень важную для всех нас тему. А именно: доколе возомнившие о себе ни весть что небелковые механизмы будут диктовать нам, живым разумным существам, и я не побоюсь этого слова – где-то даже млекопитающим, свою линию поведения?

В последние годы манеры автопилотов стали отличаться особой развязностью. Если с решениями КВС они ещё, нехотя, но соглашаются, то уже действия вторых пилотов постоянно оговариваются и иногда открыто бойкотируются.

Сплошь и рядом, со стороны автопилотов имеет место быть навязывание лётному составу своего видения воздушной обстановки. Эта мания величия развивалась годами, по мере усложнения конструкции автопилотов, и в немалой степени поощрялась самими пилотами.

Некоторые всегда были не прочь делегировать механическому помощнику часть своих, самых скучных, служебных обязанностей. Мало того, многие имеют привычку присваивать автопилотам имена собственные, как будто последние являются живыми существами и членами экипажей. И вот достойный подобных поступков результат!

Несомненно, автопилот, который умеет не только выдерживать курс и эшелон полёта, но и самостоятельно совершает взлёт и посадку ЛА в сложных метеоусловиях, да, к тому же, имеющий собственное имя, например, “God”, может посчитать себя вторым лицом на борту, после КВС, если не первым.

Особенно часто и ярко это самомнение автопилотов проявляется в присутствии какой-нибудь хорошенькой стюардессы в мини-юбке, принесшей кофе в пилотскую кабину.

К тому же, следует принять к сведению, что во время стоянок в аэропорту весь бортовой комплекс механизмов контроля и управления полёта предоставлен сам себе.

Можете себе представить, о чём могут в отсутствие белкового лётного или технического персонала договориться друг с другом авиагоризонт с автопилотом?

Появление БПЛА, снабжённых быстродействующими процессорами, с соответствующим программным обеспечением, предназначенных для выполнения в реальном масштабе времени индивидуальных задач разведывательного и боевого характера, ещё больше накалило ситуацию.

Недавно просочились слухи о создании профсоюза автопилотов. В своей программе этот так называемый профсоюз, наряду с чисто экономическими требованиями - заработанная плата по верхней графе тарифной сетки, намерен выдвинуть социальные требования - 40-часовая рабочая неделя, и регулярная, не зависящая от часов налёта, послеполётная профилактика….

Не пора ли доминирующим на этой планете лучшим представителям рода “человеков разумных” указать зарвавшимся исполнительным механизмам на подобающее им на эволюционной ветке место?

И вот о чём, братия, подумал - а на фига нам тот технический прогресс?

Вот, допустим, изобрёл Игорь Иванович "Илью Муромца". Хороший самолёт? Хороший! Так чего не устраивало? Нет, давай быстрее, давай выше, давай дальше, давай грузоподъёмнее.

Прошли годы... Дали быстрее, дали выше, дали дальше, дали грузоподъёмнее. И вот мы здесь.

И не хочется нам здесь быстрее, выше, дальше, грузоподъёмнее. А хочется нам чтоб было так, как тогда. Чтоб, значить, на пролётке, хмельному и весёлому, да с цыганами из "Яра", да с гитарами и песней "...пей до дна, пей до дна!" подкатить на тройке с бубенцами на Ходынку.

И чтоб уже ветер от винтов по полю гнал волну на ковыле, и чтоб только тебя ждали.

И чтоб в салоне обшитом красным деревом на столике стыло шампанское в серебряном ведёрке со льдом. И чтоб только для тебя Серёжа Есенин читал "...у меня лишь одна забава, пальцы в рот да весёлый свист..."

И чтоб пилот весь в коже, в шлеме и крагах с тобой обсудил преимущества тянущего винта над толкающим.

И чтоб под крылом проплыли Воробъёвы горы и заливные луга Лужников.

И чтоб перезвон колоколов Новодевичьего пробился в салон сквозь слитный гул моторов.

И чтоб тонкая девичья рука в кружевной перчатке до локтя легла доверчиво на рукав твоего пиджака из английского твида.

И чтоб в "ВедомостЪях" про Дерби и Аскот.

И чтоб в синематографе Вера Холодная.

И чтоб ... Да много чего чтоб...

М-да... А ещё тогда воротничок пристёгивался к рубашке запонками и в журнале "Нива" была реклама средства от импотенции доктора Пеля. А у ворот каждого дома стоял дворник в фартуке, с метлой, свистком и жетоном с номером на груди. А на каждом перекрёстке стоял городовой с саблей, револьвером, свистком и жетоном с номером на груди. А у работящего мастерового была пара кожаных ботинок и хороший шерстяной костюм на выход.

На улицах преобладал гужевой транспорт. Летом на головы лошадей одевали панамы с прорезями для ушей, а на глаза (с боков) шоры - чтоб лошадь не пугалась и не понесла.

И, главное, не было телевизоров!

Средство от импотенции называлось: Спермин доктора Пеля. Коньяк был Шустовский. Водка была Смирновская.

Но это всё для взрослых. А для нас, детей, другое.

Вода была сельтерская. А были ещё Воды Лагидзе. Вкуснотища!

И вот как-то осенью отец взял меня на прогулку на берег моря.

Рыбацкие курени стояли тогда почти у самой прибойной зоны. Осенью вдоль берега начинался ход ставриды и скумбрии, поэтому сеть одним концом крепили на берегу, а другой конец заводили метров на пятьдесят от берега на весёльной шлюпке.

Был октябрь, море штормило, ветер срывал с гребней волн брызги и бросал их на берег. Шлюпка причалила к берегу и рыбаки начали выбирать сеть. Отец помогал им тянуть канат.

Я помню большие холодные капли морской воды, падающие из-под пальцев рыбаков с пенькового каната на истоптанный сапогами песок.

Потом я засмотрелся на большой белый аэроплан, казалось задевающий колёсами за гребни серых волн в своём беззвучном (ветер относил звук в сторону)полёте над пустынным морем.

Аэроплан начал набирать высоту, одновременно поворачивая влево, к берегу. Вскоре он исчез из виду за скалистым мысом, пролетев очевидно над Лонжероном.

Я помню большие ивовые корзины, стоящие на песке, и полные только что пойманным, ещё трепещущим сарганом.

Я помню как дернул за рукав черного пальто отца, над чем-то смеющегося с рыбаками, и спросил что за аэроплан пролетел только что там, и я махнул рукой в сторону моря.

А, это новый аэроплан господина Сикорского, ответил мне отец. Хочешь, завтра поедем на Большой Фонтан, посмотрим как авиатор Сергей Уточкин фигуры пилотирует?

И мы поехали.

История двух любящих сердец

История двух любящих сердец, нашедших друг друга при обстоятельствах странных, но сумевших согреть друг друга своим теплом и пронести свою любовь сквозь холод и мрак, лишения и преодоления трудностей путешествия барона Штолльца к Северному Полюсу, написанная в назидание потомков со слов Цвёльфа, сына Эльфа и Цвай.

-Что за фигню ныне печатают издатели? И какие придурки эту фигню читают? –успел подумать я до того, как поручик схватил меня за пуговицу на френче, и дыша мне в нос вчерашним перегаром…

(Вот все таки странно, господа, но каждый раз перегар действительно бывает только вчерашним, несмотря на число и день недели. И, в связи с этим наблюдением, так ли уж безумно предположение поручика об измененных метриках Пространства и Времени? Не следует ли нам, практикующим сидеральным сферомахистам, наконец-то решиться и ввести в обиход корректное физико-математическое понятие Горизонта Событий применительно к конгруэнтным сферам Шварцшильда, находящимся в ординарном банаховом Пространстве по обе стороны от Римановой складки?)

… перегаром, начал пересказывать прочитанное.

От услышанного я офигел.

Судя по путаному и косноязычному пересказу поручика Ржевского, в этой книжонке содержалась история жизни двух блох, оставшихся в живых после Всемирного Потопа.
Миром для блох была шкура ездовой лайки, которую, в числе двух дюжин прочих собак, отобрал хозяин-чукча для участия в экспедиции барона Штолльца на “Жоржетте” к Северному Полюсу.
А Всемирным Потом для трибы блох, проживающих на шкуре лайки, была принудительная мойка собак в ручье, которую энергично произвел чукча перед погрузкой собак на борт “Жоржетты” по требованию чистплотного барона Штолльца.
Именно тогда был разрушен Великий Йёпперштадт – шкурный город, вырытый в верхних слоях собачьей шкуры тысячами поколений пращуров.
Мириады жителей Йёперштадта захлебнулись или были смыты гигантскими волнами воды, высота которых намного превышала высоту исполинских деревьев заповедного Ёйвальда – леса из собачьих волос, существующего от самого Начала Мира, когда Большой Блох с Огненными Ногами (Болбло Согног), создал и первобытный Ёйвальд, и первых праблох Айнса и Драй, от которых и пошла быть цивилизация Великого Йёперштадта, и до самого Конца Мира, о котором не знает никто кроме Болбло Согнога.
Айнс и Драй пережили 800 поколений праблох, научив последних всем знаниям, кои получили они из рук Болбло Согнога в вечной тени гигантского леса Ёйвальда.
Выполнив свою просветительскую миссию, Айнс и Драй были взяты из Ёйвальда в горнее благостное услужение Болбло Согногу, где, в соответствии с современными блошиными взглядами на жизнь, и находятся по сю пору.
Айнс и Драй научили праблох рыть комфортабельные шкурянки, охотиться на мирных козявок среди неверных теней Ёйвальда, защищаться от нападений кровожадных вошкозавров, пилить деревья и заниматься оседлым шкуроделием.
Процветающая цивилизация Йёперштадта была разрушена в одну злосчастную ночь. На спящих в землянках блох обрушились водопады воды. В живых остались лишь двое блошек. Он – Эльф. И она – Цвай.
Они были унесены в дикий лес и несколько лет блуждали в его вечном сумраке, пока совершенно случайно не встретились на опушке уже заросшего подшерстком, раскорчеванного в прошлом шкуродельческого поля.
И произошло то, что должно было произойти.
Он – молодой, сильный, поросший вибриссами, крепко стоящий на шкуре своими мощными вывернутыми в могучих сочленениях шестью ногами, устремил на нее страстный взгляд своих восемнадцати псевдоглаз.
Она – молодая, хрупкая, поросшая пухом, переминающаяся на шкуре своими тонкими, щемяще-кривыми шестью ножками, с умильно-зеленоватыми пятнашками вокруг псевдоглаз, смущенно смотрела на него искоса, низко голову наклоня.
Они полюбили друг друга с первого ощупывания сяжками.
Он вырыл брачную шкурянку, а она украсила ее углы сушеными стеблями подшерстка.
Они были счастливы впервые после Потопа, уничтожившего их цивилизацию и унесшего в Небытие всех их родственников.
Но счастье их длилось недолго. Почему-то стал меняться климат. Наступили сильные холода. Такие сильные, что Эльф выходил из шкурянки только на охоту в лес, а Цвай предпочитала отсиживаться в неумолимо убывающем тепле шкурянки, вышивая крестиком комбинезоны для их первенца, которого он носила под сердцем своим, и напевая незамысловатую колыбельную, слышанную ей еще от своей исчезнувшей в Потопе матушки.
Смысла слов Цвай не понимала, ибо песня сия была чрезвычайно древней. И вряд ли даже ее матушке доставало понятия на то, чтобы осознать, о чем поется в песне.

* Баю, баюшки, баю,
Не ложися на краю…
Придет серенький волчок…
И ухватит за бочек…
Не могу я спать у стенки…
Упираются коленки…
Придет серенький коток…
Молока оставь глоток…

*- народная песня.

Тут, пропев эту незамысловатую песенку, поручик Ржевский вновь разрыдался, и мне пришлось сбегать в хвост аэроплана, где стояли канистры с питьевой водой, и принести поручику наполовину пустую алюминиевую мятую кружку.
Поручик жадно выпил воду, царапая от затихающего волнения зубами мятый алюминий, и продолжил пересказ.
Надобно заметить, что к этому моменту вокруг поручика собрались все кто совершал полет на борту “Ильи Муромца-2”.
Заметив в толпе благородное, внимательное лицо капитана Кольцова и блестящие от интереса бусинки глаз господина Тараноффа, я еще успел подумать: -Кто же сейчас управляет аэропланом?
Но поручик Ржевский заговорил, и я перестал думать об этой ерунде, происходящей с управлением аэропланом.

Так, вот. Морозы крепчали. В шкурянке становилось все холоднее и холоднее. Однажды Эльф с трудом выбрался из шкурянки.
Вокруг, насколько хватало видимости, было бело. Что-то ослепительно-белое, ажурно-крупчатое, очень холодное заполнило все пространство между стволами деревьев-волос, а последние и вовсе полегли на шкуру.
С открывшегося величественного простора, сверху, на ошеломленного Эльфа падал снег и раздавались раскаты грома. То были слова барона Штолльца, сказанные им команде “Жоржетты” в ободрение, по случаю невозможности ни достичь Полюса, ни вернуться обратно.
Эльф вернулся в промерзающую шкурянку, и позвал с собой наверх Цвай.
Накинув на себя плетеные из грубых стеблей подшерстка покрывала, Эльф и Цвай поднялись наверх.
С тех пор они проводили все свое время наверху, спускаясь вниз лишь для того, чтобы поспать и поесть скудные запасы пищи, собранные ими во времена их послепотопного благоденствия.
Шли дни, недели, месяцы, годы.
(Понятное дело, что это были временные интервалы придуманные блохами применительно к их недолгой, с точки зрения человека, жизни).
Привыкнув к незнакомым словам, издаваемым ходячими горами, Эльф и Цвай стали понимать, о чем говорят эти невозможные существа.
Из разговора блохи догадались, что дело плохо, экспедиция на “Жоржетте” была обречена на гибель.
Та собака, на чьей шкуре был в древности построен Великий Город Йёперштадт, была убита и съедена людьми. Теперь очередь была за шкурой, которую после свежевания тушки не выбросили, а оставили на черный день.
Теперь эту шкуру было решено сварить. Тогда Эльф подхватил Цвай на руки, и понес ее по бесконечной белой равнине прочь с собачьей шкуры.
Замерзший, оцарапанный, запыхавшийся Эльф неожиданно покатился под откос, прижимая к себе Цвай и стараясь своим телом прикрыть ее тело от ударов о твердые предметы, коих было вокруг в неимоверном изобилии.
Падение закончилось на твердой шершавой равнине, уходящей вдаль к отрогам гор, поднимающимися вершинами высоко в небо.
Но это были не горы. И Эльф знал об этом. Поэтому, отдышавшись и согрев дыханием ладони, он подхватил на четыре свои руки обеспамятевшую Цвай, и спотыкаясь понес ее к горам на горизонте.
Долго, изнуряющее долго, полз Эльф по вертикальным стенкам и контрфорсам ближайшей горы, пока не достиг нового шкурного леса на вершине горы. Был он гораздо реже, чем тот, в котором родились Эльф и Цвай, но все равно, это был шкурный лес.
Из последних сил Эльф вырыл шкурянку, и затащил в нее Цвай. Наутро она разрешилась от бремени крепким мальчуганом, которого они единодушно назвали Цвёльф.
А потом, через неделю, погиб Эльф, раздавленный пальцем человека подловившего кусачую блоху у себя на темени. Этот человек шел в числе группы из трех человек от того места где была затерта льдами несчастная штолльцевская “Жоржетта”. Они шли по льду на юг, к далекому берегу материка.
А в маленькой шкурянке Цвай рассказывала Цвёльфу историю своего народа, про Ёйвальд и Йёперштадт, про Великий Потоп, про Великий Холод, про “Жоржетту” и экспедицию Штолльца, про отца - про Эльфа.
Цвай умерла от старости, и Цвёльф укрыл ее останки, вырыв яму в редком подлеске. Он остался один.
Но и тот, на чьей голове поселились беглецы из Йёперштадта, единственный из троих дошел до людей. Его подобрали чукчи, но он почил от истощения, успев передать послание барона Штолльца и последнего из оставшихся в живых из Великого Йёперштадта, полицейскому-уряднику.
Так и мы узнали

Историю двух любящих сердец, нашедших друг друга при обстоятельствах странных, но сумевших согреть друг друга своим теплом и пронести свою любовь сквозь холод и мрак, лишения и преодоления трудностей путешествия барона Штолльца к Северному Полюсу, написанную в назидание потомков со слов Цвёльфа, сына Эльфа и Цвай.

Город, которого нет

(Отрывок повести ВРЕМЯ - ИМЯ СОСЛАГАТЕЛЬНОЕ)

Было странно идти по городу, откуда ты только что улетел. Странно, потому что встреченные мною люди тоже были странными.

Те, кто должен был меня знать – меня не узнавали. А те, кого не знал я, вели себя со мной как люди давно знакомые.

У витрины зеленщика я повстречал Вареньку. На руке у неё висела плетёная корзинка для овощей. И была она так мила, в бумажном платьице изумрудного цвета и простом белом платочке до бровей!

Я бросился к ней, но она меня не узнала, равнодушно скользнув по моему лицу своими зелеными глазами, вновь оборотясь к свежим овощам, выставленным в витрине. Ладонь ее, всегда такая нежная и прохладная не откликнулась на мой жаркий поцелуй.

Пан Отруба, в чей магазин я зашел, чтобы купить флакон ружейного масла, молча обслужил меня, не узнавая.

Зато на Малой Касательной какой-то подъесаул, идущий навстречу по тротуару с другой стороны улицы, по-приятельски окликнул меня, назвав почему-то фон Краузе, и выразил удивление, когда я ответил, что не имею чести быть знакомым.

Он еще долго стоял у края мостовой, глядя мне в спину и подкручивая в недоумении ус.

Я обернулся один раз, перед тем как повернуть за угол на Канатную улицу, и подъесаул, ожидая как-будто моего поворота, вскинул вверх в нерешительном приветствии руку. Но я его никогда до этого не видел, а потому пошел дальше.
На спуске, возле порта…. Хотя, какой может быть порт в Китеже..?

На спуске возле порта меня снова остановили. На этот раз какой-то возбужденный человек в непривычной для глаз военной форме без погон, но с петлицами, в каждой из которых был укреплен посверкивающий красной эмалью прямоугольник, схватил меня за рукав.

Я остановился, машинально поднеся ладонь правой руки к козырьку фуражки. На голове у очередного незнакомца была пилотка с непонятной кокардой. Впрочем, разглядеть кокарду (кажется, это была пятиконечная звезда с изображением каких-то кузнечных и сельскохозяйственных инструментов) у меня не получилось.
Незнакомец, встревоженно шаря глазами по небу над улицей, спросил, назвав меня Беловым, почему я до сих пор нахожусь на берегу, а не на борту транспорта.

Я не знал, что ему ответить. Наверное, это был душевнобольной, сбежавший из-под присмотра.

Отпустив мой рукав, он приказал мне возвращаться на транспорт, который вот-вот отойдет от пирса. Еще он сказал, что румыны уже на окраине города. А немецкие пикировщики могут налететь в любую минуту.

Я не стал с ним спорить, а, откозыряв, двинулся к распахнутым настежь широким железным воротам порта, навстречу свежему запаху морской воды и удушливому запаху дыма, исходящему от догорающего элеватора.

Да, город изменился. Вчера, когда мы улетали, был конец весны, едва зацвели липы, а сегодня…

Сегодня я шёл по опавшим листьям, лежащим везде – на газонах, на тротуарах, на мостовых. Желтые и красные листья тихо падали с веток. Желтые и красные листья нёс ветер вдоль пустынных улиц, наполненных прозрачным светом полудня зрелой осени. Иногда на улицах шёл серый холодный дождь, и листья, лежащие на земле, лаково блестели, постепенно вмерзая в темную глубину льда.

Иногда я шел по редким солнечным пятнам, по густым теням листьев, в зеленом полумраке создаваемом густыми кронами платанов, при движении раздвигая своим телом полуденную жару.

Я шел по городу, который узнавал по своим снам.

Наверное, у каждого есть такой город. Город, в котором ты родился и вырос. Город, который ты покинул много десятков лет назад. Город, который ты вспоминал тысячу бессонных ночей, забываясь зыбким сном лишь под утро.

Каждый раз, ты наделял этот город домами и улицами других городов, куда тебя бросала судьба. Каждый раз, ты населял этот город людьми, с которыми ты встречался во время своих жизней в других городах и других временах.

В этом городе ещё стоят те дома, что давно уже были разрушены людьми.
В этом городе живут давно ушедшие от нас по дороге времени люди.
В этом городе живут те, кто жили на самом деле, и те, кого ты придумал, вместо ушедших навсегда.
В этом городе живет твоя первая и последняя любовь.

Я свернул с булыжника мостовой в полутемную подворотню, ведущую внутрь тесного двора.

Я стоял на дне колодца, образованного стенами трехэтажных домов. Стенами покрытыми облупленной штукатуркой. Стенами, окрашенными грязно-желтой от времени и непогоды краской. Стенами, которые покрывали листья и лианы дикорастущего винограда, тянущиеся из колодца к солнечному свету, тянущимися вверх, к бледно-синему дымчатому небу.

В этом небе под вечер ты слышал, как свистят стрижи, черными молниями проносящиеся в проеме - картине окна.

Во дворе росло всего два дерева – дикие абрикосы. Когда абрикосы становятся чуть желтыми, дворовые мальчишки срывают дички и, морщась от кислицы, съедают плоды абрикоса ради косточки.

Если долго тереть острый край косточки о базальтовую плитку, которой вымощен двор, то в косточке появляется отверстие, через которое надо выковырять съедобную сердцевину, чтобы в дальнейшем использовать косточку как свисток.

Это страшный секрет – изготовление свистков из абрикосовых косточек. Его знают только мальчишки. Становясь взрослыми, они забывают этот секрет.

Забывают так же легко, как забывают кромешную тьму дровяных подвалов под домом. Эта тьма пропитана запахами угля, пыли, и плесени.

За щелястыми дверями подвальных ячеек в абсолютной бархатной темноте идет своя страшная и невидимая жизнь. Эта темнота населена мальчишескими страхами о Чёрной Руке, о Пьющих Кровь, и О том, кто приходит по ночам.

Словом, о всех тех ужасах Тьмы, против которых у мальчишек есть единственная защита – спрятаться с головой под одеяло.

Страхи отступают лишь на время. Иногда дедушка берет тебя с собой – помочь что-нибудь нести – мешки, или прочую не тяжелую надобность. В руке у дедушки зажженная керосиновая лампа.

По-прежнему, за щелястыми дверями подвальных ячеек в абсолютной бархатной темноте идет своя страшная и невидимая жизнь.
Но зато ваша ячейка за такой же страшной дверью в волшебном неверном желтом свете керосиновой лампы превращается в иллюстрацию к “Приключениям Буратино”.

В иллюстрацию в детской книжке на картинке, где Буратино протыкает своим острым деревянным носом холст, с нарисованным на нем очагом, и таким же сводчатым потолком.

В книжке за холстом находится дверь в волшебный мир, а в жизни ты уже попал в волшебную страну.

Груды антрацита в дедушкином подвале, отражающего своими гладкими черными гранями свет лампы, превратились в алмазы из пещеры в копях царя Соломона. Поленница сухих дров – это слоновьи бивни, величайшее сокровище для всех, кто ищет приключений в дальней стране под названием Африка.

А чья это уродливая тень шевелится на стене в дальнем углу?

Еще во дворе есть уборная – одна на всех жителей дома, и водопроводная колонка. Тоже одна на всех.

Поперек двора протянуты бельевые веревки. Они подперты длинными палками с загнутым на конце гвоздем. Палки нужны для того, чтобы веревки не провисали, когда на них сушится белье.

А еще во дворе идет ремонт. С крыши одного из домов внутрь двора опущены канаты к которым подвешена деревянная люлька с рабочим, который не спеша заделывает цементным раствором дырки в штукатурке и красит фасад, все в тот же желтый цвет.

У стены дома навалена куча песка и стоят заляпанные краской и известкой бочки. Всего этого достаточно для мальчишеского счастья.

Впрочем, в этом узком дворе-колодце все напротив. Окна в окна. Жизнь в жизнь. И смерть в смерть.

Штабс-капитан присаживается на вросшую в землю деревянную скамью, напротив кучи песка и закуривает папиросу.

В песке играют несколько голоногих мальчишек в коротких штанишках и застиранных до неразличимости узора на ткани рубашках. Они строят из кучи песка какой-то фантастический город. Таких городов нет на земле, но мальчишек это не смущает.

Один из них что-то напевает себе под нос. Но в этом дворе все напротив. И до слуха штабс-капитана доносятся слова песни. Впрочем, он особенно не прислушивается.

Штабс-капитан курит, и смотрит на окно на втором этаже дома напротив. Да, да! Вот то – ближнее к углу дома!

Как это окно похоже на то, из которого много раз я, лежа на широченном подоконнике, высматривал приятелей во дворе! Как безнадежно давно это было…

-Ига-а-ар! Иды-ы полдника-а-ать! – раздается женский крик из какого-то окна.
-Слышь, Игореха! Тебя мамка кличет! – толкают приятели одного из мальчишек.

Мальчишка отмахивается. У него важное дело – он строит из песка город.
Штабс-капитан докуривает папиросу. Он осматривает двор с таким видом, как будто хочет запомнить каждую трещинку, каждую тень, каждую подробность этого двора навсегда.

Потом он поворачивается, и чуть сутулясь, исчезает в темноте подворотни.
Двор как будто не заметил его ухода.

Сначала еле слышно, а потом все громче звучит мальчишеский голос.

Мальчишка играет в песке и поет:

Ночь и тишина, данная на век,
Дождь, а может быть падает снег,
Все равно, - бесконечной надеждой согрет,
Я вдали вижу город, которого нет...

Где легко найти страннику приют,
Где, наверняка, помнят и ждут,
День за днем, то теряя, то путая след,
Я иду в этот город, которого нет...

Там для меня горит очаг,
Как вечный знак забытых истин,
Мне до него - последний шаг,
И этот шаг длиннее жизни...

Кто ответит мне, что судьбой дано,
Пусть об этом знать не суждено,
Может быть, за порогом растраченных лет
Я найду этот город, которого нет...(*)

Эти слова слышит штабс-капитан, остановившийся на выходе из подворотни, чтобы еще раз закурить.

У меня перехватывает горло.
Я закуриваю папиросу и быстро ухожу не оглядываясь.

А в пустой моей голове крутится:

Там для меня горит очаг,
Как вечный знак забытых истин,
Мне до него - последний шаг,
И этот шаг длиннее жизни...(*)

(*) -автор Игорь Корнелюк.

Возвращение. Компонент 1

История полётов, осуществляемых на ЛА класса "ИЛЬЯ МУРОМЕЦ", является одной из основных задач неформальной общественной группы "АНОНИМНЫЕ АВИАМЕХАНИКИ".

Вашему вниманию предлагается ещё один из найденных группой "АНОНИМНЫЕ АВИАМЕХАНИКИ" документов.

По всей видимости мы наткнулись на продолжение "Набора иллюзий и аллюзий, предназначенных для не слишком ортодоксального читателя" под названием ВРЕМЯ - ИМЯ СОСЛАГАТЕЛЬНОЕ.

......В этот момент я почувствовал резкий толчок в бок. Профессор Рейнольдс развернулся на своем сиденье и двумя руками выпихнул меня из Машины Времени.
И я полетел, полетел, но не вниз, а куда-то в сторону наискосок.
В полете из моей памяти уходили воспоминания. Живые лица друзей и знакомых превращались в плоские черно-белые квадраты фотографий, которые в свою очередь покрывались коричневым налетом, как будто были плохо закреплены и промыты после печати.

Последним держалось в памяти грустное девичье лицо в облаке русых волос.
Где-то далеко, далеко мальчишеский голос напевал слова.

На восток, на восток, на восток!
На восток меня поезд унес.
Я запомнил тебя, в буйном вихре волос,
На восток, на восток, на восток!
Ты не верь, ты не верь, ты не верь!
Если скажут что я изменил.
Я запомнил тебя, в буйном вихре волос,
На восток, на восток, на восток!

Потом не осталось и этого...

........Сколько продолжалось отсутствие всех ощущений, кроме ощущения падения в бездну, я не знаю. Вдруг в мои глаза впилась ослепительная точка света. Она сияла во тьме окружающей меня всё ярче, постепенно увеличиваясь в размерах, пока я не осознал, что это свет в конце тоннеля круглого сечения.
Внезапно моё тело пронеслось сквозь горловину тоннеля. Теперь меня со всех сторон окружали волны света, и лишь с одной стороны я разглядел проносящуюся снизу вверх белую стену.

Стена не имела границ. Я падал вдоль неё, падал, падал, падал... И ко мне постепенно возвращалась возможность управлять моим телом.

В падении я оглядел себя. На мне всё также была моя старая, не очень чистая форма: китель, галифе. Ремень с портупеей и кобурой, да ношеные, но хорошо начищенные сапоги, дополняли моё обмундирование.

В правой руке я сжимал наган, а фуражку я потерял ещё во время моих приключений в подземном мире, в Хилл-Велли.

Тут оказалось, что и память ко мне возвращается. И я вспомнил как коварный профессор Рейнольдс сбросил меня со своей Машины Времени.

Я зачем-то посмотрел на часы на своём левом запястье. Все стрелки застыли на циферблате, и лишь секундная очень медленно ползла по окружности, отсчитывая ... Что? Терции, миги, кванты времени?

От этих мыслей меня отвлекло величественное сияние, появившееся над возникшим на белой стене большим зданием, вроде казарм Павловского лейб-гвардии полка в столице.

Над зданием  парили  два  аэроплана,  один  слева, другой справа. Между
аэропланами (это были натянуто  громадное  полотно  с  колоссальной
надписью:    К. U. K. GOTTES HAUPTQUARTIER.

Сначала штабс-капитан Краузе не поверил своим глазам, надпись гласила:
Императорская и королевская штаб-квартира Бога.

Перед крыльцом штаб-квартиры стояла первая половина штабного автомобиля "Аустро-Даймлер ADR". Задняя часть автомобиля отсутствовала, вероятно оторванная при каком-то взрыве.

За рулем шофёр в армейской форме раскуривал трубку, а два ангела в форме полевой жандармерии высадили из авто какого-то молодого человека в генеральской форме, взяли его за шиворот и потащили вверх по ступенькам крыльца к входной двери.

-Ведите себя прилично перед  господом  Богом, -сказали жандармы генералу у дверей и втолкнули внутрь.

Фон Краузе, проносясь в падении мимо штаб-квартиры Бога нахмурился, припоминая... Ба! Да это же Гусев ему как-то пересказывал веселый роман Гашека, про приключения какого-то австрийского солдата на войне. Я даже вспомнил как звали этого самозванного генерала, которого потащили по лестнице жандармы...

Точно! Кадет Биглер...
Но, послушайте, господа... Это куда же я попал?

А на белой стене, которая теперь напоминала изумленному штабс-капитану гигантский лист белой бумаги, появился пейзаж, напоминавший иллюстрации в журнале "Военный сборник".

""...На правой стороне у амбара  разместилась  артиллерия.  Она
обстреливает  неприятельские  окопы,  расположенные у шоссе, по
которому едет автомобиль. Слева  стоит  дом,  из  которого
стреляют,   в   то  время  как  неприятель  пытается  ружейными
прикладами  вышибить  двери.  Возле   шоссе   горит   вражеский
аэроплан. Вдали виднеются кавалерия и пылающие деревни. Дальше,
на   небольшой   возвышенности,   расположены  окопы  маршевого
батальона, откуда ведется пулеметный огонь. Вдоль шоссе тянутся
окопы  неприятеля..."*

* -взято из романа Я.Гашека "Похождения бравого солдата Швейка".

-Вот фигня-то, какая, -подумал я, устало прикрывая глаза.

Была у меня как-то тяжёлая минута, когда показалось мне, что не могут такие разнообразные и опасные приключения происходить в реальном мире. Показалось мне тогда, что все мы - и я, и мои спутники по путешествию на Землю Санникова и внутрь Земли, и даже наш аэроплан "Илья Муромец", являются плодом чьего-то разнузданного воображения...

И вот, теперь, как-будто подтверждаются мои тогдашние опасения...   
А падение моё продолжалось. Вот только иллюстрации на белой стене-странице гигантской книги изменились.

Теперь я видел на стене гигантские, невиданные здания, вздымающиеся на много этажей ввысь над полями, засеянными какими-то многоурожайными злаковыми культурами.  На крышах зданий поблескивали какие-то механические устройства, состоящие из ажурных круглых и параболических конструкций.

На улицах двигались люди и большое количество авто. Но таких авто фон Краузе не мог себе представить, и я догадался, что это авто только по наличию колёс.
Впрочем некоторые авто колёс и вовсе не имели. Они просто висели или двигались над мостовой без опоры.

Справа от зданий и полей появилась высокая, по виду сделанная из клёпанного железа стена. Стена была длинная - от горизонта до горизонта. Над ней всё время клубился чёрный дым и сверкали молнии.

Тут я заметил, что рядом со мной перемещается какой-то молодой человек в больших роговых очках и небольшой рыжеватой бородкой.

Молодой человек восседал на подобии велосипеда, но только без колёс.
Ещё молодой человек был странно одет. Узкие брючки, пошитые из грубой парусины и покрашенной в голубой цвет... В таких вот парусиновых штанах, только не узких как эти панталоны, а широких как море, ходят амбалы-грузчики в Одесском порту.
И курточка на нём из вельвета, коротенькая как наше детство.
В таком виде в наше время опасно было бы на улице появиться. Впрочем, может быть это француз какой, союзничек, блин?

Я его об этом так и спросил: -Бонжур! Коман сава?

Оказалось что он, типа, русский. Я так понял его, что он из какого-то института, в командировке.

Конечно, я его спросил, куда это я попал. Он ответил, что это мир Описываемого Будущего.

Уж не знаю, кто этот мир описал, но ответ его не лёг бальзамом на мои раны. Посудите сами! Какой, нахрен, из меня описываемый персонаж?! Придумают же эти интеллихенты очкастые всякую нуду!

Хотел я ещё с этим типом поговорить, да не успел.

Я сильно ударился всем телом обо что то твёрдое. Удар был мощный. Таким ударом выбивает дух из тела. Но этот удар пришелся по телу сбоку и вскользь. Удар! И я уже быстро качусь по какому-то склону.

Глаза зажмурены. Сквозь кожу век глаза видят как мелькают багровые и тёмные жаркие пятна. В нос бьёт резкий запах горячей пыли, сухой земли, цветов, зелени. В ушах сплошной треск. И понимаю я, что качусь по земляному склону и ломаются подо мной ветки кустов.

И уже по запаху, по одному сладковато-солоноватому этому запаху, такому знакомому с детства, я догадался, что вернулся домой.
Потом я так ударился затылком о землю, что в глазах моих почернело.

Я лежал в темноте и слушал как мой денщик Белов напевает:

Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня.
Я с кормы, все время мимо,
В своего стрелял коня.

А он плыл изнемогая
За высокою кормой,
Все не веря, все не зная,
Что прощается со мной.*

(*Cтихи Н. Туроверова)

Вот ведь штука... Сашку Белова убили в ноябре 1920-го года на Литовском полуострове... А палуба подо мной ощутимо покачивалась. Я слышал плеск воды за бортом. Потом качка усилилась. Мне в лицо плеснула волна. Холодная вода струйками смыла темноту с глаз. Я открыл веки.

Нет... Вернулся я всё же не домой. Чёртов профессор Рейнольдс!
 
Пока решался вопрос с нашим статусом в  Совете иммиграции и натурализации, нас всех поместили в фильтрационный лагерь на западной окраине Соацеры.

Лагерь был точь в точь похож на тот лагерь в Нейссе, в котором сидел поручик Ржевский, и о котором он нам неоднократно рассказывал ещё во времена путешествия к центру Земли - двухэтажные деревянные бараки за высоченным сплошным, деревянным же, забором с колючей проволокой по верху.

Инженера Лося и Аэлиту сразу же отделили от остальных и отвели в сторону. 

Мы с Тараноффым сидели на краю аппельплаца  на красноватого цвета марсианском песке под охраной солдат, когда за инженером и его супругой прибыл летающий корабль.

Судя по серым клубам дыма из короткой толстой трубы, что торчала над палубой на корме корабля, электрическое поле над поверхностью планеты больше не существовало.

Сам корабль выглядел неряшливо - давно не крашенные надстройки; бурые пятна ржавчины на листах обшивки; вмятины и царапины на крыльях. На покосившейся средней энергомачте отсутствовали медные проволоки, запомнившиеся мне с прошлого времени.

На крайних коротких мачтах корабля с сиплым свистом крутились  вертикальные винты, не давая ему опуститься. С бортов откинулись ржавые лестницы. Ткнувшись в каменные плитки плаца, они выполнили роль шасси. Винты постепенно остановились.

По лесенкам торопливо спустились щуплые фигуры. Все они были в одинаковых,  шлемах-яйцах, в песочного цвета комбинезонах с наколенниками и такого же цвета высоких шнурованных ботинках на толстой подошве. На глаза у них были надвинуты большие тёмные очки-маски, скрывающие почти всё лицо.

В руках у каждого было оружие. Но оружие, они сволочи, держали как бабы детей нянчат - дулом на согнутой руке. Тьфу, смотреть противно!

Фон Краузе признал в этом оружии, виденные им ранее, старые автоматические ружья системы МГц-16 ("Магацитл" 16-го года выпуска).

Единственное отличие заключалось в том, что вместо дисковых магазинов к ружьям были присоединены рожковые магазины. Вероятно местная оружейная мысль не стояла на месте и на знаменитых заводах в Шарпсеацере разобрали-таки и изучили механизм "маузера" бедного Гусева-1.

Тут моя мысль переключилась на несчастную судьбу бедного Гусева-2. Как всё-таки ему не везёт! Быть затянутым в гравитационную сингулярность чёрной дыры, это вам не шанежки на печке шамкать!

До сих пор эта страшная картина стоит у меня перед глазами...

Вероятно рубка междупланетного яйца находилась уже на самом «горизонте событий», потому что лицо выглянувшего из рубки поручика Ржевского начало растягиваться, как растягивается блин сырого теста.

Вот только этот блин-лицо было гигантским, и оно все растягивалось и растягивалось, постепенно становясь для нас с профессором Рейнольдсом какой-то гигантской многокилометровой равниной с редкими черными небоскребами, которые были на самом-то деле небритой щетиной на щеках бедного поручика.
Капитану Кольцову досталось ещё больше.

В момент сидерального события он находился ближе чем поручик к "горизонту событий", а потому моему взору предстали только стёртые кожаные подошвы сапог капитана, из которых уходили в бесконечность чёрного зева сингулярности постепенно истончающиеся до невидимости голенища сапог, а затем и ноги в выцветших шароварах английского сукна.

Фон Краузе передёрнуло от до сих пор испытываемого ужаса. Я инстиктивно трижды сплюнул через левое плечо. Потом пришёл в себя, и извинился перед Тараноффым, оказавшимся, аккурат, слева от меня.

Впрочем Таранофф не принял моего извинения полностью заворожённый видом одетого в чёрный халат лысого, шишковатого голубокожего марсианского чиновника, сошедшего вслед за солдатами по лестнице с борта корабля.

-Что за .. ? -только и смог произнести мой товарищ по плену, изумлённо глядя на чиновничье безбородое узкое лицо с пламенеющей между бровями шишкой третьего глаза.

Тут я вспомнил, что для Ивана Тараноффа это первое посещение Марса, а потому счёл необходимым объясниться.

-Да не бери ты в голову, Ваня! Это всё фигня.

"Истинный мир — невидим, неосязуем, неслышим, не имеет вкуса и запаха. Истинный мир есть движение разума. Начальная и конечная цель этого движения не постигаема. Разум есть материя, более твёрдая, чем камень, и более быстрая, чем свет. Ища покоя, как всякая материя, разум впадает в некоторый сон, то-есть становится более замедленным, что называется — воплощением разума в вещество".

Так любили приговаривать Иерофанты, -сказал я успокаивающе, придерживая славного пилота за плечо, чтобы он не упал в обморок.

Если помните, пан Админ, крайний раз на "интелях"... Тогда тоже сорвалось.

Миры нереальные и очень

В один из тёплых декабрьских дней 1913 года на восточном берегу Канала севернее Суэца, примерно там, где сейчас располагается паромная переправа "Фэрри роуд" сидела кучка феллахов, закутанных с головой в бурнусы, и курила длинные папиросы.

Один из феллахов, самый длинноносый, самый смуглый, в самом грязном и рваном бурнусе, с самой длинной папиросой в тонких сильных пальцах, длинно сплюнул в мутную воду, едва не попав на дощатую палубу старой щелястой фелуки со спущенным парусом, пришвартованной к берегу.

Плескалась вода о борта фелуки. Легкий ветерок из пустыни сносил в сторону канала серый вонючий конопляный дым. Тонко и длинно, всё тянул и тянул грусную мелодию песни голос одного из феллахов:

тик тики тик йа умми сляйман
тик тики тик джаузик уайн кан
тик тик тик кан би ль хакли
ам йакТуф хаух у римман
йа ситти йа ситти бдур
шуфи ль камар киф бидур
уе н на Тура бадда шамс
уи ш шамс би акди ль мирджан
амми йа амми ль хуТТаб
халина ниль аб аль баб
уи ль джара бадда камха
уи ль камха инди ТТаххан
йа жедди йа жедди ттальдж
лихийтак гаТТит аль мардж
уи ль хауа бадду хайми
уи ль хайми бадда хиТан
уайнани джжмаль йахнани би ль канТара
шу Тамайна:хун камх у дара
шу сакайнахун майи муаТара
йа амми ль граб жаууизн бинтак

Канал далеко просматривался в обе стороны с того места, на котором расположились феллахи. А потому нельзя было не заметить два больших корабля, плывущие по каналу в кильватерном строю, строго соблюдая положенный между ведущим и мателотом интервал.

С высоты крыла ходового мостика плывущего на юг военного корабля, вахтенный офицер младший лейтенант Борзиг, поднеся к глазам бинокль разглядывал в упор пришвартованную к берегу фелуку и кучку аборигенов, расположившихся на берегу.

-Вроде бы ничего подозрительного, -подумал Борзинг. Но бдительность прежде всего... Лейтенант высвободил из держателя на леерной стойке жестяной рупор, обернулся, приложил узкий конец рупора ко рту и прокричал команду.

Первый номер левобортного пулеметного расчёта тут же навел на арабов ствол MG 08 (Maschinengewehr) и держал их под прицелом пока корабль проплывал мимо.

Первому номеру пулеметного расчёта показалось, что арабы не обратили внимание на движущуюся мимо них высокую длинную стену из брони, окрашенную в ослепительно белый цвет, продолжая кейфовать. Но это было не так.

Тот, самый длинноносый и смуглый, внимательно и цепко рассматривал проплывающие мимо корабли, пряча лицо под низко надвинутом капюшоном бурнуса.

Если бы младший лейтенант Борзинг узнал этого длинносого, то несомненно он бы дал приказ расстрелять из MG всех сидящих сейчас на берегу. Но лейтенант не узнал в этом грязноватом худом аборигене того человека, чью фотографию им показывал в кают-компании старший офицер корабля перед отплытием из Вильгельмсхафена.

А лейтенант британской королевской армии Т. Э. Лоукост, более известный под прозвищем Лоукост Ливийский, опознав боевой корабль, переключил своё внимание на следующее за ним в кильватере транспортное судно.

Двенадцать часов назад SMS (Корабль Его Величества») легкий крейсер "Hamburger" (Гамбуржец), выкрашенный в ослепительно белый цвет вошёл в Канал. В Порт-Фауде местный Резидент был введён в заблуждение фальшивой судовой ролью, где лёгкий крейсер германского флота "Hamburger" был назван как лёгкий крейсер итальянского королевского флота "Сардинелла".

Впрочем, накануне Резидент провёл бурную ночь в заведении с кальянами и танцовщицами, к тому же утро на рейде Порт-Фауда выдалось туманным. Лишь к полудню Резидент понял что в Канал зашли корабли, которые старались скрыть свою принадлежность и предназначение.

В панике он послал шифрованную телеграмму британскому послу в Каир. И уже оттуда, с радиостанции Mk II, было послано распоряжение в резидентуру Суэца, с требованием опознать и установить принадлежность двух кораблей двигающихся по Каналу на юг.

Британский агент опознал "Белый лебедь Востока", как немецкие моряки называли "Hamburger" за изящество силуэта и обводов. Вот что он припомнил из данных, когда-то прочитанных в военно-морском справочнике "Janes"...

Класс - бронепалубный крейсер. Полное водоизмещение - 4268 тонн. Двигатель - 12 котлов, 2 паровые машины. Два винта. Максимальная скорость - 24 узла. Вооружение состоит из 10-ти 105-мм орудий главного калибра 8-ми 52-мм орудий противоминного калибра. Два минно-торпедных 450-мм аппарата. Экипаж состоит из 360 человек, в том числе 18 офицеров.

Вторым шёл траспорт. Грузовой транспорт водоизмещением, примерно, в 9000 тонн. С неопознанным палубным грузом под брезентом.

По документам он назывался "Сайда". Но если "Сардинелла" оказался "Hamburgerom", то и "Сайда" - это не "Сайда"...

Дождавшись пока после прохождения обоих судов волны перестали накатываться на берега канала, Лоукост Ливийский подал команду. Арабы моментально выбросили недокуренные папиросы в воду и кинулись к фелуке. Ещё через минуту вверх по мачте пополз кое-как заплатанный треугольный парус. Лоукост посмотрел на солнце клонящееся к горизонту, и спрыгнул на палубу фелуки.

-В Суэц! -скомандовал он.

А "Сардинелла" и "Сайда" (так будем называть дальше крейсер и транспорт) без остановки в Суэце вышли в Красное море и с наступлением сумерек застопорили ход.

На Красном море и в Аденском проливе совершенно отсутствует навигационная обстановка, нет маяков, нет вех, не обозначены фарватеры и опасности.
Лоция весьма приблизительная. Коралловые отмели разрастаются хаотично, едва различимы, на картах не обозначены.

Солнце зашло в 1650 РМ и почти сразу стих восточный ветер, который дул целый день нам в корму. Резко похолодало. Вахтенные надели шинели, всё же не май месяц, даже на этой широте.

Командир крейсера, капитан цур зее Ульрих фон Зееаал, распорядился выставить усиленную вахту сигнальщиков-наблюдателей и держать давление в котлах с возможность дать ход в любое время.
Оба корабля дрейфовали на слегка бликующей в свете звёзд поверхности заштилевшего моря. Ночь была безлунная. Луна должна была взойти на десять минут позже восхода солнца.

За ночь ничего не произошло. В 0553 АМ начало светать. Вахтенный офицер распорядился дать пар на машины и с восходом солнца, в 0620 АМ, крейсер начал набирать ход, ложась курсом на юг. Вслед за ним двинулся в плавание и транспорт.

Солнце весело светило в безоблачном небе. Броня крейсера, несмотря на то что была покрашена в белый, отражающий тепловые лучи свет, очень быстро нагрелась.

Свободные от заданий подвахтенные матросы курили на корме крейсера, укрывшись от солнца под натянутыми над палубой тентами. Поднявшийся с восходом солнца ветерок поднял легкую рябь на синей поверхности моря.

Как водится, оберматрос Кляйнштиммель, известный всей команде весельчак и балагур, травил байки.

Особенно внимательно его слушали молодые матросы, безусловно принимавшие его слова на веру.
Кляйнштиммель рассказывал о рыбах, которые водятся в Красном море. Сначала он им рассказал про рыбу-гвоздь, которая осенью огромными стаями движется вдоль берега. Местные рыбаки крепят один конец сети на берегу, а второй конец сети заводят в море с помощью лодки.

Стаи рыб-гвоздей попадают в сеть, и рыбаки вытаскиваю руками сеть на берег, где уже стоят пустые деревянные ящики, куда и раскладывают улов. В удачные для рыбаков годы доход от продажи рыбы-гвоздя для нужд строительства кормит рыбацкие семьи весь год, до следующей путины.
Ещё в Красном море водятся опасные для людей породы рыб. Во-первых рыба-сабля, известная своими свирепыми повадками. Именно поэтому аборигены никогда без особой нужды или несчастного случая не заходят в море даже по колено.

Особую опасность для людей и деревянных лодок и кораблей с деревянным корпусом представляет местная разновидность рыбы-пилы. Она отличается от океанской рыбы-пилы тем, что острые костяные зубья у неё располагаются с двух сторон пилы, а не с одной.

Для судов со стальным корпусом рыба-пила не представляет опасности. А деревянные суда ниже ватерлинии приходится обивать медными листами.

Кроме этого в глубинах Красного моря многотысячными стаями плавают рыбы-молоты. В обычное время они безобидны, но в декабре месяце каждого года у них наступает сезон брачных игр. И тогда приходится опасаться выходить в море даже стальным кораблям.

Едва оберматрос Кляйнштиммель успел докурить свою вересковую трубку, как раздались множественные глухие удары. Корпус крейсера задрожал. Испуганные матросы бросились к леерам и осторожно заглянули вниз. В прозрачной воде метались десятки разъярённых огромных рыбин со шкурами серого цвета. Рыбы яростно мотали головами-молотами и колотили ими по броне.

С мостика раздалась отрывистая команда вахтенного офицера Лангерманна. Тут же команду отрепетовали боцманнмааты, засвистав в свои pfeife (дудки). Подвахтенные бросились по палубе к люкам в надстройки, а на встречу им уже бежали матросы с карабинами наперевес.

Подбежав к бортам крейсера, матросы перегибались через леера и открывали огонь по рыбам-молотам, но те продолжали наносить удары по корпусу. Лишь после того как боцманмааты начали бросать за борт ручные гранаты удалось отбить атаку стаи взбесившихся молотов.

Капитан цур зее Ульрих фон Зееаал распорядился увеличить ход до 18-ти узлов, и просемафорить на "Сайду", запросив её команду о повреждениях.

Вскоре с мостика "Сайды" замигал прожектор. Действуя ратьером сигнальщик с транспорта передал азбукой Морзе о поврежденнии рыбами-молотами корпуса в районе второго трюма. О том что в этот трюм поступает забортная вода. О том что аварийные партии начали откачку воды и заводят временный пластырь на пробоину.

Капитан цур зее приказал уменьшить на транспорте ход и ремонтироваться во время движения.
Наш же крейсер начал описывать вокруг идущей прежним курсом "Сайды" циркуляцию. Сбросив с интервалами семь глубинных бомб вокруг транспорта удалось отбить нападение рыб-молотов. Десятки оглушенных и убитых рыбьих туш заколыхалось на поверхности моря.

Наш кок Кохманн не растерялся и с помощью наряда на кухню забросил несколько раз за борт тросы с крючьями, зацепив ими и подняв на борт несколько огромных рыбин.

На ужин экипажу была предложена жареная рыба-молот, которая оказалась превкуснейшей, особенно с майорановым соусом, который непревзойдённо готовил наш кок.

Ночью в матросском кубрике не спали. По сложившейся традиции оберматрос Кляйнштиммель развлекал публику страшилками. В этот раз он рассказывал о встречах людей с русалками.

Вот летом в Балтийском море видели моряки как какое-то существо долго плыло параллельным курсом рядом с учебным судном "Астролябия" . Моряки утверждают, что это была не рыба. Да и кто из вас видел волосатую рыба с ластами, жутко напоминающими человеческие руки? Длина пловчихи составляла примерно 1 м 70 см.

«Русалка» выглядела крепкой, мускулистой бабенкой. На концах «рук» — перепонки, волосяной покров на голове темно-зеленого цвета. Красотой она не блистала, так как нижняя её губа, плавно переходила в шею над жабрами.

А в Аргентине, говорят, русалку выбросило после шторма на берег, и её даже успел сфотографировать какой-то газетчик, да снимок оказался передержанным. Так что толком ничего разобрать нельзя... Эх, хвост - чешуя, не поймал я ничего!

А вот один смотритель маяка в Датском море, рассказывали, даже жил с одной такой русалкой как с бабой. Она к нему каждый день на маяк приплывала. И, говорят, у них даже от такой любви были дети. Ага! Мальчик, и мальчик... И что интересно...

Так, под эту чепуховую болтовню полусонного Кляйнштиммеля, и заснули тем вечером свободные от вахты матросы.

Оба судна опять всю ночь продрейфовали.

По-утру подняли пары и дали экономичный ход. К 1300 РМ прошли, пардон, Баб-эль-Мандебский пролив, вышли в Аденский залив и изменили курс. Теперь крейсер и транспорт двигались на восток, держа направление на мыс Гвардафуй, если угодно услышать.

К ночи эскадра должна была прибыть к западной оконечности острова Сокотра.

Там у нашего флота была тайная угольная станция, где мы должны были пополнить запасы угля, воды, продуктов и боеприпасов.

Сокотра в переводе с санскрита означает остров Счастья. Об этом всем стоящим на ходовом мостике поспешил сообщить любимец офицерской кают-компании крейсера оберлейтенант цур зее Нойманн.

Нойманну предстояло самому высадиться на остров, чтобы разыскать на складе станции оптические линзы к объективам дальномера. При переходе через Красное море линзы были разбиты летучими рыбами.
Конечно, если бы перед попаданием в объективы летучие рыбы не охотились на рыбу-гвоздь, всё бы обошлось. Но на нашу беду в желудке каждой летучей рыбы оказалось по пригоршне рыб-гвоздей, которыми и было расколото стекло объективов дальномера.

По выкладкам нашего штурмана оберлейтенанта цур зее фон Шульца на горизонте давно должны были показаться горные вершины острова Сокотра, но перед кованным форштевнем крейсера висела стена густого тумана сиреневого цвета.

Капитан распорядился передать семафором на транспорт приказ сбросить ход и увеличить дистанцию между кораблями до двух кабельтовых. Винты крейсера перестали вращаться, и крейсер по инерции приближался к клубящемуся прямо по курсу туману.

Вот нос крейсера, а затем и мостик исчезли в густом как кисель тумане. Видимость была нулевая. Только низковисящий, над невидимым теперь горизонтом, солнечный диск у нас за кормой просвечивал сквозь туман. Все кто стоял на мостике тщетно вглядывались в туман.

Командир крейсера распорядился подавать звуковые сигналы и крейсер теперь двигался под тревожный бой рынды.

Внезапно обстановка изменилась. Туман разорвался в клочья порывами свежего ветра. В нескольких кабельтовых перед носом крейсера обнаружился идущий в крутом бойдевинде, почти переходящим в оверкиль, огромный четырёхмачтовый парусник с оранжевыми парусами и высоким деревянным корпусом, покрашенным в синий цвет. Корпус был богато украшен резными украшениями в виде незнакомых нам растений. На мачтах реяли затейливой формы и расцветки флаги.

Ещё в кабельтове от парусника обнаружился берег, уходящий уступами к горной гряде. На уступах раскинулся большой белокаменный город. Огромные башни и дворцы, террасы и широкие лестницы, висячие сады и величественные колоннады. Зелень садов и парков. Блеск полированной бронзы на шпилях башен. Огромные цветные полотнища стягов. Звуки далёкой могучей и прекрасной музыки.

Подобного прекрасного города никто из моряков крейсера никогда в жизни не видел.

Капитан цур зее Ульрих фон Зееаал распорядился дать ход. Из всех труб крейсера в небо поднялись клубы черного дыма, на мостике запахло серой. Кто-то из сигнальщиков чихнул. Взгляды всех моряков были прикованы к приближающемуся паруснику.

В бинокли было видно что палубы парусника заполнены необычно одетыми людьми. Многие из них держали в руках луки. У всех на поясах можно было различить холодное оружие.

Одна группа людей, стоящих на верхней палубе парусника особо обращала на себя внимание богатством одежды и украшений. Среди них стоял высокий седой старик в развевающемся на ветру белом плаще. На голове у него была высокая шляпа с широкими полями. На поясе в ножнах висел длинный меч. В руке старик держал длинный деревянный посох.

Вблизи от него стояли ещё двое высоких стройных людей в белых, блестящих от серебряных украшений, нарядах. Одна из этих двух была женщиной необыкновенной гордой красоты. Ещё двое каких-то карликов стояли, держась руками за резную балюстраду ограждающую палубу.

В тот момент, когда из труб крейсера повалил дым, высокий старик выступил вперёд, широко развёл руки и громовым голосом (его услышали даже на мостике крейсера) начал произносить странно звучащие слова на совершенно неизвестном языке. Едва старик произнёс несколько фраз, как из машинного отделения крейсера доложили о том, что огонь в топках погас.

Крейсер всё медленнее двигался по поверхности моря, тогда как парусник двигался очень быстро, подойдя к крейсеру на дистанцию ста метров. Лучники на борту парусника натянули тетивы, подняли луки вверх и на крейсер обрушился ливень стрел. Скорость с которой лучники выпускали одну стрелу за другой показалась нашим морякам чрезвычайной.

Из находящихся на мостике крейсера стрелами было убито трое - один офицер и двое сигнальщиков. Остальные получили ранения и бросились под защиту брони.

На палубе крейсера несколько моряков также были ранены. Пулеметный расчёт левого борта не ожидая команды занял места по боевому расписанию и открыл огонь из MG 08 по паруснику.

Первый номер успел расстрелять только одну пулеметную ленту, скосив метким огнём несколько десятков лучников на борту парусника. Но тут всё тот же старик громовым голосом произнёс непонятную фразу и пулемёт замолчал. Расчёт перезарядил пулемёт, но его механизм отказал, и огонь открыть не удалось.

Когда первые убитые на борту парусника начали валится на палубу и за борта, на паруснике поднялся громкий крик. Язык на котором разговаривали люди на паруснике был певучим и мелодичным, но ни одного слова понять было нельзя. Судя по обращениям людей друг к другу и к небу, можно было догадаться, что произносятся имена или названия стран и городов.

Звучание этих слов иногда походило на звучание слов английского или славянского языков, в представлении немецких офицеров и матросов, естественно.

В воздухе слышались странные слова: Рохляндия, Гондурас, Мордовия, Пендальф, Сарумян, Электродрель, Фёдор Сумкин, Голый, Гемлер, Логоваз, Агроном сын Агропрома, Баралгин, тётя Соня Шелоб, Меррин, Бульба Сумкин, Димедрол, Эффералган, Бандерлог, Сервелат, Сеня Гаджубас, Пипи, агент Смит и прочая словесная никогданичегонепонЯть...

А в это время парусник развернулся и двинулся в сторону крейсера, явно имея взять последний на абордаж.

И тут выстрелило 100-мм носовое орудие крейсера. Молодцы комендоры! Выстрел был удачный. Снаряд срезал три мачты из четырёх на паруснике. Падающими мачтами порвало паруса на четвёртой мачте. Парусник потерял ход. И опять старик воздел к небу руки и прокричал свои странные слова. Результатом его слов стало то, что на крейсере стало невозможно выстрелить ни из пулемета, ни из пушки, ни из карабина, ни из пистолета.
На крейсер обрушился град стрел и камней. Абордажная команда из отборных воинов уже сгрудилась у борта парусника.

Старик кричал им, указывая посохом на крейсер: - Мусарон!

Положение спас расчёт торпедного аппарата. Не дожидаясь команды офицеров боцманмаат Келлер и матросы расчёта зарядили аппарат и выпустили торпеду в сторону приближающегося парусника. По-счастью торпеда попала-таки в среднюю часть парусника и взорвалась, мама не горюй!

К небу вознёсся фонтан из воды, обломков, дыма и тел бывших на паруснике. Когда дым рассеялся, на взбаломученной поверхности моря плавали деревянные обломки парусника, порванные флаги и паруса, листки бумаги, чернильные строки на которых медленно смывала морская вода. Ещё там плавала сломанная арфа и фиал с отбитым горлышком.

Жёлтые листья на дне пруда -
В сражениях с осенью потоплен
Флот лета, и нет надежды на чудо…,

-прошептал капитан цур зее Ульрих фон Зееаал пришедшие откуда-то из глубин памяти неожиданные слова.
__________________

И ЧТО это такое? С крашеными губками ''бантиком'' и ТАКИМ личиком? Чем торгуем?

-Жожг! Гюмку ''кюгасо'' и аняняс!

--------------------------------------------------