Странное дело, в последнее время я периодически, по разным причинам, нахожусь в отключке и пробуждение каждый раз всё чуднее и чуднее.

Вот и сейчас – пришёл в себя от дикой качки.

Голова билась обо что-то твёрдое, мутило, я перевернулся на живот и меня вытошнило.

Давясь горечью, я открыл глаза и увидел далеко под собой стремительно несущийся песок и камни.

Я находился вместе с другими людьми и жукоглазыми в глубокой металлической сетчатой корзине, которая была прикреплена
к боку боевого треножника.

Ещё несколько треножников двигались с большой скоростью широкой цепью в сторону огромной горы, вершина которой скрывалась
за горизонтом.

У подножия можно было разглядеть разбросанные тут и там сооружения, похожие на производственные цеха.

Но не грандиозные монтажно-испытательные корпуса привлекли моё внимание, а огромная пушка, которую я сначала издали
принял за трубопровод исключительно большого диаметра, зачем-то проложенный от подножия горы к её невидимой вершине.

Между тем треножники дошагали до территории, огороженной тремя рядами колючей проволоки.

Несколько зданий барачного типа, сделанные из грубо склёпанных гофрированных жестяных листов, стояли посередине загородки.

Треножники просто перешагнули через проволоку и стали металлическими щупальцами, похожими на извивающихся огромных кольчатых червей,
вытаскивать из корзин свою добычу, бросая с небольшой высоты людей и нелюдей на песок.

Пока мы вставали на ноги и отряхивали с себя и вытряхивали из одежды песок, от бараков к нам подбежали Kameradschaftspolizei,
или в лагерном просторечии – капо.

Это были исключительно рослые двухголовые горцы, изъясняющиеся на ломанном суржике.

У каждого в руке был кожаный бич из толстой кожи сора-тобу хиру, которыми они действовали виртуозно, мгновенно сбив нас в рабочие отряды.

После переклички, опроса и переписи нас по очереди погнали к бараку-столовой, где каждый получил мятую алюминиевую миску с варевом
из маисовых и сорговых зёрен и щербатую эмалированную кружку с киселём голубой агавы.

Ложек нам не полагалось, а потому каждый справлялся с кашей как мог.

Я, например, сначала выпил кисель, а потом черпал кашу кружкой.

Мы с поручиком Ржевским попали в один отряд и старались держаться вместе.

Будущность казалась нам туманной.

Поручик сразу же стал придумывать план побега из лагеря, я же старался как можно больше увидеть и понять, ч
ем здесь занимаются цефалоподы.

Нас каждый день направляли на работы.

С утра, после побудки выдавали кружку разбавленного мескаля с маисовой лепёшкой и кусочком сыра из молока хаши.

Потом на плацу была перекличка и развод на работы.

В основном это были хозяйственные работы по объекту – подмести, подгрести, покрасить, круглое – катить,
квадратное – носить.

Вскоре меня приметили и стали назначать на работы в Затворный корпус.

Ничего серьёзного лагерникам не доверяли, а потому я занимался уходом за вертикальным механизмом наводки
– ежедневно очищал шестерни от смазки и вновь наносил смазку ГОИ-54.

Прошли два месяца нашего плена – вирго и капуа.

В начале месяца либра технический персонал охватило возбуждение.

Ожидалось прибытие руководителей страны, которые должны были присутствовать при начале операции вторжения на Землю.

К этому времени уже были изготовлены десять снарядов для супер-дупер пушки, с диаметром ствола 10 метров.

Какой длины был ствол у пушки из разговоров головоногих инженеров и техников я не понял.

Так что, какой у пушки был калибр, сказать не могу, а врать я не умею.

Но десять гигантских снарядов лежали рядком в подающем лотке.

А в подземном бункере ждали своего часа взрывные ультралиддитовые заряды.

За день перед стартом меня, Ржевского и ещё десятерых марсиан накормили по двойной норме, после чего связали и перенесли в снаряд №1,
где поместили в отдельной камере, уложи в противоперегрузочные коконы.

Ночь прошла неспокойно.

Я ворочался с боку на бок и уснул лишь под утро.

Я догадывался, что нас перенесли в снаряд в качестве бурдюков с кровью для питания марсиан.

Ржевский никогда не читал романов Уэллса, а потому спал спокойно, как и остальной расходный материал на борту №1.

Блаженство длилось, по моему внутреннему ощущению, несколько дней.

Мы ели, пили, спали, разговаривали.

Мы с Ржевским были рады, что летим обратно на Землю и строили планы каким образом убежать с корабля по прибытии на Землю.

Мы гадали – куда в этот раз упадут марсианские снаряды?

И как нам предупредить местные власти о начавшемся вторжении?

Марсиане, которые летели с нами в одном отсеке, наоборот, были погружены в тревожное ожидание.

Они слышали о том, что на Земле сила притяжения больше, чем на их родине.

И, кроме того, подспудно они понимали, что нас взяли на борт снаряда не для развлечения.

Что-то должно было произойти, и оно произошло.

Внезапно ранее задраенный люк в соседний отсек открылся.

Из люка высунулось металлическое кольчатое щупальце и схватило поручика Ржевского.

Я бросился к нему на помощь, но не рассчитал своих усилий, пролетел мимо и врезался в стенку отсека.

Поручик Ржевский не издал ни звука, но успел только взмахнуть на прощание рукой.

Я не сомневался в личном мужестве поручика.

Помню, мы с ним присутствовали на званом балу в имении графа Доливо-Добровольского.

Дело было после Отечественной войны, году, эдак, в 14-м или в 15-м.

Поручик был, как всегда, окружён настоящим цветником из дам, выказывающих восхищение по поводу его воинских подвигов.

Вот и в тот раз, после того, как молодая княжна Жерепцова спела “Оду к радости”, а поручик удачно аккомпанировал ей на фортепьяно,
дамы аплодируя повскакивали со своих стульев в парадной зале и шурша юбками окружили инструмент.

-Ах, поручик, вы были так храбры на войне с супостатом! Но ведь когда-то и вам бывало страшно? –щебетали они, восторженно глядя на нашего героя.

-Да! Помню один раз при Слободзее… В атаке моя кобыла Натали подвернула ногу и я вылетел из седла. Покатился, как водится, по земле и только поднялся
на одно колено, как на меня налетел огромный янычар с кривым ятаганом! Пардон, медам, я обделался…, -рассказывал поручик.

Дамы стали его утешать: -Ну что Вы, господин поручик! Ах, какой ужас! Тут любой бы испугался!

=Да нет, вы не поняли… Я только что обделался, -заявил наш несравненный герой.

-Ну, ну же, штабс-капитан! Уже всё закончилось! –донёсся из забытья до моего слуха чей-то голос.

Потом я обонял невыносимо резкий и отвратительный запах меркаптана, дёрнулся вновь появившимся собственным телом
и резко открыл глаза на голове.

Я сидел, приходил в себя с помощью вновь обретённых органов чувств, пытаясь сфокусировать глаза на цветных пятнах,
плавающих передо мной.

Наконец всё прояснилось перед глазами и я опознал окружающий мир.

Похоже, что я опять находился в заведении пана Шмыгло-Щенковского.

За моей спиной шла гульба, топали по полу ноги, из динамика ревела ливерпульская четвёрка:

Can't buy me love,
everybody tells me so
Can't buy me love,
no no no, no.

За звон монет
не купить любви мне, нет,
За звон монет,
нет-нет-нет, нет.

Мой визави разлил по стаканам какое-то полосатое питьё и помахал ладонью у меня перед носом, видимо проверяя реакцию.

Я потянулся за стаканом и не чинясь вылил его содержимое в пересохшее горло.

Стало тепло и сухо.

-Вы неосторожны, мой друг! Разве можно так пить “матросов на зебрах”? –воскликнул человек, сидящий за столом напротив меня.

Я занюхал “матросов” суставом указательного пальца и спросил: -Что всё это значит, товарищ?

То, что передо мной сидит именно товарищ, не вызывало у меня никакого сомнения.

Помимо особой стати, имею в виду внешние признаки – причёска, костюм, выражение лица; на лацкане визави имелся небольшой,
поблескивающий “горячей” эмалью, значок: на щите располагались красный пентакль в виде звезды, три языка пламени
и короткая надпись ВСЕГДА ГОТОВ!

Я не очень понял, чем им так насолили готы, что они их всегда, но звезда в пламени – это, точно, был советский товарищ.

-Меня зовут профессор Арнаутов! –представился товарищ: -И у меня есть предложение для Вас, товарищ Краузе!

-Слушаю Вас, -ответил я: -Но сначала объясните, что произошло?
-Сначала Вас убили марсиане, а мы вытащили Вас из описываемого времени за миг до того, как игла вошла Вам в аорту.

-Теоретически я понимаю возможность такого темпорального хода, но какое у вас аппаратурное обеспечение?

Я огляделся вокруг и не обнаружил никаких механизмов.

В зале продолжались пляски и угощение.

Я увидел самого себя и моих друзей, которым суждено было быть высосанным… которые погибли… которые сейчас…

Тут я запутался в построении новых для себя причинно-следственных связей, слёзы сами собой потекли по щекам из глаз.

Я налил и тут же выпил ещё стакан “матросов на зебрах” и мне опять стало тепло и сухо.

-Я не вижу поблизости конструкции профессора Рейнольдса для перемещения в Пространстве и Времени… Очевидно и то,
что Вы спасли меня не с помощью ПМВ – Питьевой Машины Времени профессора Вагнера. У неё совсем другие возможности…
Тогда что? –спросил я у профессора Арнаутова.

-Видите, ли, товарищ Краузе…-замялся профессор: -Для ответа на Ваш вопрос мне придётся совершить небольшой экскурс
в историю Мироздания.

Профессор основательно отхлебнул из своего стакана полосатой жидкости.

Прямо на моих глазах ему тоже стало сухо и тепло.

Арнаутов откашлялся, и начал свой рассказ.