Летайло
(продолжение 1)

-Искра была не права! И Вилорий туда же! - думал Ким растираясь жёстким полотенцем до красноты кожи на могучих бицепсах.

-Лонжероны и нервюры необходимо обшивать только листовым кольчугалюминием! Это очевидно! Довольно ссылаться на авторитеты, типа Вислобойникова и Гниладзе! Тоже мне, любимые ученики Да Винчи..., - думал Ким, влезая в синий нейлоновый комбинезон и застёгивая пуговицы выше пояса.

-Однако, применение кольчугалюминия утяжеляет конструкцию машины, что влечёт за собой необходимость разработки и установки более мощных четырёхтактных бензиновых двигателей. А мощные двигатели, в свою очередь, увеличивают массу... Вот в чём заключается порочный круг. Но и тут есть выход. Необходимо увеличить соотношение: масса машины дробь мощность двигателя. Над чем и работают десятки КБ во многих городах державы рабочих и крестьян, -тут мысли Кима изменили вектор направленности.

-А принципы полёта? Что мы теперь знаем? Количество воздуха отклоняемого крылом пропорционально скорости крыла и плотности воздуха. Да, так! Что ещё? Вертикальная скорость отклонённого воздуха пропорциональна скорости крыла и углу атаки. Верно! И испытания проведенные в рекордной трубе ЦАГИ это подтвердили! Ещё? Подъёмная сила пропорциональна количеству отклонённого воздуха, умноженному на вертикальную скорость воздуха. Но эти рассуждения ведутся старыми спецами нашего бюро, и приковывают внимание тлько к форме крыла... Согласен! Форма крыла - это архиважно, но объясняет ли принцип полёта? -Клим вдруг осознал что он стоит посреди душевой, вперив взгляд в своё отражение в зеркале, а его пальцы откручивают от комбинезона пуговицу.

-А Вислобойников с компанией - не встревай! И, вообще, лучше бы они занимались своими птицелётами-махолётами, и не совались в дела нашего Спецбюро! - ход рассуждения Кима внезапно изменился и он додумал утренние производственные мысли уже проходя в питательную нишу.

Возле приёмного клапана Системы Доставки он остановился, покопался пальцами в настенном шкафчике, разыскал перфокарту розового цвета и привычным жестом вложил её в приёмную щель табулятора.

-Ну вот, -подумал Ким, -Через пять минут подадут завтрак. А пока посмотрим как себя чувствуют братья наши меньшие...

Ким покинул нишу и перешёл к широкому окну.  Сбоку на подоконнике примостилась прозрачная вытянутый сфероид из толстого стекла. Сфероид был установлен на затейливой подставке из бериллиевой бронзы.
Эту подставку на День Авиации Киму подарили друзья-приятели, Гималай и Любомир. Парни работали в литейном цехе, а сдружились они с Кимом во время экскурсии по Баренцеву морю. Экскурсию устраивал профсоюз авиаработников для молодых отличников произодства.

Ким постучал ногтем по боку сфероида. Маленькая креветка внутри сфероида повернула в сторону Кима только один свой глаз на тонком стебельке, и, оставаясь на месте, смешно пошевелила полосатыми жёлто-синими ножками.
Кроме креветки внутри сфероида находилась небольшая плавающая зелёная водоросль, а на дне лежала горсть речного песка и маленьких камушков. В верхней части сфероида было свободное от воды пространство. заполненное воздухом.
Вся штука была в том, что сфероид не имел связи с атмосферой. Верхняя часть из стекла была наглухо приварена к сфероиду.

Сфероид тоже был подарком. Его Киму подарила Ленара, его первая подруга. Почему они расстались, Ким не понимал.

Всё было так прекрасно! А должно было стать ещё прекраснее! У Кима была любимая работа в СПБ - специализованном проектном бюро одного из заводов Главкоавиа. И у Кима была любимая девушка! Что ещё надо человеку для счастья?

С той встречи-прощания прошло полтора года. Где ты теперь, Ленара? Сколько ещё продолжится полёт вашего ракетного поезда к Центру Вселенной? Сколько лет должно пройти, чтобы твоя летящая меж звёзд душа сказала тебе: -Довольно! Пора возвращаться домой!

И если прав товарищ Циолковский, то мы ещё встретимся с тобой Ленара! Ибо время на небесах и на земле течёт с одинаковой скоростью.
А иногда, Ленара, мне кажется что ты променяла спокойствие жизни рядом со мной на неизменность мира внутри ракетного поезда, который так похож в своей замкнутости и самодостаточности на мир внутри вот этого стеклянного сфероида, стоящего на подоконнике.

Тональный троекратный сигнал прервал воспоминания Кима. Это прибыл под давлением сжатого воздуха по трубе Доставки медный цилиндр с завтраком.
Ким пересёк комнату и открыл клапан Доставки и вынул из приёмника цилиндр. Раскрыв цилиндр поворотом его половинок в противоположные стороны, Ким извлёк и выложил на столешницу три куска пшенично-соевого хлеба, завернутых в воскованную бумагу и контейнер с чаем.

Чай был заварен из сбора сорта "Краснодарский". Ким с удовольствием узнал его аромат, откупорив контейнер. Развернув восковку Ким выбрал первым кусок хлеба с коровьим маслом и начал есть, запивая чаем. Куски хлеба с козьим сыром и печеночным паштетом он съест по-очереди.

Завтрак был не долог. Во время еды, в соответствии с рекомендациями Наркомздрава, Ким старался ни о чём не думать, сосредоточившись на тщательном пережёвывании пищи и вкусовых ощущениях.
Закончив приём пищи, Ким отправил обратно на пищзавод по воздухотрубе медный цилиндр, предварительно положив внутрь опустевший контейнер из-под чая, смятую восковку, хлебные и сырные крошки.

Ну, всё... Пора ехать на работу! Причесавшись перед зеркалом в прихожей, Ким надел на ноги лёгкие парусиновые туфли, притворил за собой дверь квартиры и зашагал по коридору к лестнично-транспортёрному узлу, расположенному по центру здания.

По мере продвижения Кима коридор наполнялся его соседями по этажу. Они выходили в коридор, приветствовали Кима и друг друга поднятым к правому плечу сжатым кулаком - старинным приветствием Коминтерна, и, весело переговариваясь, плечом к плечу, двигались по коридору в одну сторону.

Немного подождав своей очереди у переполненных кабин вертикального транспортёра, Ким вскочил в поднимающуюся вверх кабину, и заскользил вместе со всеми к станции однорельса, расположенной на крыше дома.
На крыше их встретил бодрящий свежий ветерок. Все люди были одеты в лёгкие нейлоновые комбинезоны. Но солнце светило вовсю - миллион на миллион, как радостно подумалось Киму, и день обещал быть жарким.

А вот появился и большой прозрачный цилиндр, подвешенный под единственным, что и понятно, рельсом однорельса на колёсно-пружинной подвеске. Цилиндр подплыл к посадочной площадке и все свободные места в нём были тут же заняты весёлыми белозубыми работниками Второй рабочей смены.

Но опаздывать никому не хотелось, а потому вагон однорельса был заполнен до отказа. Люди стояли в проходе, держась руками за поручни. Киму всегда нравилось стоять больше чем сидеть. Вот и сейчас он пробрался в носовую часть вагона, прижался к пластическомассовой стенке вагона, и с наслаждением начал смотреть со стопятидесятисаженной высоты на проплывающий внизу город.

В работе Ким, и все остальные работники, употреблял десятичную систему мер, естественно. Но старое иной раз довольно сильно въедается в сознание. Вот ведь взять пятиалтынный! До сих пор это название было в ходу даже среди молодёжи.

-Вот ведь, ренегатство! И когда только прижмут к ногтю этих! -не сдержался и грязно выругался Ким.

Ругался он вполголоса, но слова его были услышаны. Стоявшие вокруг работники одобрительно загудели, потрясая кулаками.

А секретарь цеховой ячейки Герб Иванов, подошедший позже Кима, рассмеялся и, сильно хлопнув ладонью руки по климовой спине, воскликнул: -Попался, Кимушка! Договорились же на собрании с ребятами, что от слов матерных будем отвыкать! Теперь плати пятиалтынный штрафу в фонд голодающих детей Замбезья!

1929

18-е Советской Конституции, вторник.

Решил вести дневник. Наверное, интересно. Искра из первого звена давала читать свой дневник Сашке Каширину. Сашок говорит, что это не только развивает наблюдательность, но и, что-то там ещё…

Я такое слово не знаю, не запомнил. А у Сашки переспрашивать неохота. Я с ним не очень дружен. Он зубрила и завида.

Придумал! Зимой, в месяц Сталина, перед Рождеством, почитаю Сашке Орлову свой дневник. Сашка Орлов мой лучший друг.

Ещё у меня есть, тоже лучший друг. Его зовут Андрей Кочетов. На дворе будет мороз, может метель будет, а в дневнике - про лето.

Да, Каширин говорил, что в дневнике надо писать про погоду.

Сегодня с утра жарко и парИт. Бабка Нюра из 6-й комнаты говорила в коридоре, когда в очереди стоял в клозет, что будет днём гроза.

Бабки всегда наперёд знают про погоду. У них кости крутит перед дождём. Интересно, у Иры есть дневник?

Всё! Пойду во двор! Потом допишу! Может быть.
---------------------------------------------

19-е Советской Конституции, среда.

С утра опять жарко. Проснулся рано. Мамка с папкой ещё спали.

Сбегал в клозет. В коридоре и в умывальне никого. Пока оправлялся по малому делу – смотрел в окно.

Окно выходит прямо на монастырь за рекой. Прямо под окном - узкий проезд, как ущелье, а за ним ребристые скаты крыши дома, где живёт Сашка Орлов.

Его дом в два этажа, а наш – в три. Жестяная крыша вся проржавела. На ней лежат чёрные глубокие тени.

Солнце только взошло. Ослепительный краешек высунулся над деревьями высокого берега. Солнечные лучи яркие, тёплые. Скоро Духов день. Люблю праздники!

В этом самом проезде под окном зимой интересная штука приключилась.
Было это в месяце Маркса. Я из этого же клозетного окна случайно увидел, как Мишка со второго этажа что-то прячет под застреху крыши низенького дровяного сарайчика, притулившегося к стене Сашки Орлова дома. А рядом топчется его приятель, Вовка Макаров, по кличке “Макар”. Мишка и Вовка “фабзайцы”. Они “старшие” во дворе, но к ребятам со своего двора за зря не цепляются.

А я, возьми, и скажи про их “зажальник” Сашке Каширину на перемене! У того аж нос побелел от интереса. После школы побросали портфели и побежали во двор.

Сашка сначала из-за угла дома высунул голову – посмотрел, нет ли кого между домами. Пусто было. Все взрослые на работе. Только снег, тихо так, падает с серого низкого неба.

Мы с Сашкой подбежали к сарайчику. Каширин рукой пошарил под застрехой и вытащил на свет бутылку. В зелёной бутылке, с горлышком, обёрнутым цветной бумажкой, что-то тёмное плещется, а на боку этикетка приклеена и надпись на ней: БУКЕТ АБХАЗИИ.
Каширин бутылку засунул за пазуху, и мы с ним помчались за наш дом. Там, у заводского забора, старые деревянные сараи стоят.

Мы в угол между сараем и забором забились. А от двора нас высокий сугроб загородил.
Мы с крыши сарая в этот сугроб после каждого снегопада прыгаем.

Сашка бумажку с бутылочного горлышка сорвал, а в горлышке, изнутри, пробка загнана.
Как пробку вытащишь? Ну, Сашка, недолго думая, горлышком бутылки – тюк, о железную скобу, что торчала из стенки сарая.

Струя вина из разбитого горлышка хлынула на снег, проделав в нём глубокую извилистую полосу багрового цвета.

Каширин, стараясь не порезаться об острые выступы стекла, поднёс бутылку ко рту, сделал большой глоток вина и закашлялся.

Продолжая кашлять, ткнул в мою сторону ладонь с зажатой в ней бутылкой. Я побоялся пить то, что пьют взрослые, становясь после питья пьяными.

Мы закопали бутылку поглубже в сугроб и забросали снегом багровый след, понимая, что если Мишка с Вовкой дознаются, кто взял спрятанную ими бутылку вина, то нам не поздоровится.

А вчера днём, как земля подсохла после дождя, играли с парнями в “города”. Колька Санфиров где-то раздобыл старый напильник-трёхгранник. Теперь в “города” будем играть только им. А своими ножами будем играть только в “ножики”. Я научился хорошо кидать с локтя.

Всё. Надоело писать.
--------------------

20-е Советской Конституции, четверг.

С утра светит солнце, жарко. Проснулся, когда все ушли на работу. На завтрак съел кусок вчерашнего ситника с молоком.

Мамка хлеб прячет в кастрюлю, а крышку проволокой прикручивает к кастрюльным ручкам. Кастрюля, банка для молока, крупа в жестянках, стоят на верхней полке шкафа. А шкаф в нашей комнате. На общей кухне в тумбочках никто ничего не держит.

Потому что крысы. Папа рассказывал, когда я был маленький, одна крыса забралась к нам летом в комнату. Она прибежала по широкому карнизу, который снаружи вдоль фасада дома идёт. Мама с бабулей, бабуля тогда ещё жива была, эту крысу долго гоняли по комнате. Потом она запрыгнула на подоконник, и мама её успела придавить створкой окна.

Я люблю смотреть в окно. За окном видно небо и световые фонари на крыше заводского цеха. Я не знаю, что в этом цехе делают. Но на заводе всё время стучит большой молот. Мы уже привыкли к грохоту железа.

И ещё в комнате, особенно если стоишь на полу, чувствуется дрожь от этих ударов. Окно большое, во всю стену, двустворчатое. Под окном круглая ребристая труба парового отопления.

Если лечь животом на подоконник, то снизу видны деревья и кусты во дворе, где мы играем. Зимой между оконными рамами мама хранит коровье масло и другие портящиеся продукты. Она их засовывает в “авоську” и привязывает к оконной ручке.

Зимой стёкла в наружной раме покрываются изнутри красивыми белыми листьями, цветами, ветками и перьями изморози. Перед Рождеством всегда такой красивый яркий Месяц на тёмно-синем небе с острыми просверками-иголочками звёзд.

Как в сказке. Лунный свет снаружи освещает морозные узоры на стекле. А ты лежишь, угревшись под одеялом, смотришь на снежно-нежно-белый цветок и тихонько уплываешь в сладкий сон.

О! На дворе пацаны загалдели. Бегу на двор. Может потом допишу.
---------------------------------------------------------------

21-е Советской Конституции, пятница.

Погода такая же, как вчера. Солнце. Жарко.

Вчера играли в “казаки-разбойники”. Сашка Орлов нашёл ножку от сломанного стула. Мы ему обзавидовались.

Из ножки от стула получилось отличное ружьё с резиновым боем. Сашка раздобыл два маленьких гвоздика, которые вколотил обломком кирпича сверху, чуть перед изгибом, в ножку стула. Резинку он снял со своей рогатки.

Все наши мальчишки ходили вокруг и клянчили у Сашки ружьё - пострелять. ЗдОрово получилось!

Мне так захотелось такое же ружьё, что я даже подумывал что сказать взрослым, если я разломаю один из четырёх стульев, что у нас в комнате стоят. Из задних ножек этого дурацкого стула получились бы два отличных ружья. Я бы мог одно сменять у Толика на его “биток”.

А со вторым ружьём я бы был как Зверобой-Нат Бампо. А то бегаешь по двору с кривой деревяшкой-пистолетом и кричишь “кх-кх, убит”!

Но, помечтав, я понял, что за сломанный стул меня крепко прибьют.
Помню, как Толика порол ремнём его папаша, при всех пацанах, во дворе, когда застукал его с чинариком. С нас – чего возьмёшь? Мы “бычок” пустили по кругу. Как раз Толик “тянул”, а тут – его папка с работы пришёл и зачем-то в сарай по хозяйству сунулся, а мы у забора курим…

А за стул – точно прибьют меня родители.

Про наш двор. У нас двор большой. Тот что перед домом – с одной стороны наш дом, с другой, углом, два заводских забора. Там везде крапива, трава, кусты какие-то и большие, до неба тополя.

Ещё двор перед домом, где живут Сашка Орлов и Толик. Там старый асфальт до стены заводского клуба имени Первого Мая и проезд к дороге вдоль реки.

И ещё, за домами, старый яблоневый сад и заводская столовая. Жаль, от сада малый угол только остался. Остальные деревья порубали, от самой реки, и кругом забор дощатый соорудили. Теперь там рабочие гараж строят.

Заводская столовая хорошая, большая. Мы через неё бегаем, прям через общий зал и кухню, когда в прятки играем или в “красные и белые”. И повара нас не гоняют, потому что мы свои – заводские.

Никто не хочет играть за “белых”. Приходится считаться в считалку: -На золотом крыльце сидели… Кто выходит – тот за “белых”. Но наши всегда побеждают. Ведь каждый знает, что от тайги до Британских морей, Красная Армия всех сильней. Даже если у них у всех такие ружья, как у Сашки Орлова.

Ещё в столовой делают вкуснотейшие, восхитительнейшие пирожки с яблочной повидлой.

Пирожки большие, неправильной формы, коричневые, на маслице жаренные. Самая вкусная еда. Когда вырасту, только их и буду лопать.

Правда кушать такие пирожки случается редко, потому что каждый пирожок стоит пять копеек. Живём мы не богато. Мамка говорит - надо экономить.

После “казаков” играли на асфальте у клуба в “расшибалочку”. Ни у кого новых денег нет. Играем всегда на старые “царские” медяки. Я кругом продулся. Нет, без хорошего “битка” нет удачи!

Всё, больше ничего интересного!
----------------------------------
 
22-е Советской Конституции, суббота.

Опять жара весь день. Колька Санфиров, что в другом коридоре, на нашем этаже, с мамкой, папкой и малой сестрёнкой живёт, говорит, что в лесу за городом начала поспевать земляника.

И то – нынче тёплое лето. Вчера вечером, у реки под ивами, висели целые тучи мелких мошек.
 
Мы с Андрюхой пошли было удить рыбу, да убежали – проклятая мошка лезет в рот, глаза, уши. Дядя Петя со второго этажа сидит, папиросой дымит, смеётся над нами. Ему что – мошка его не кусает, он в горячем цеху, в кузне, весь гарью угольной пропитался. Да и дым табачный, тоже…

Сегодня, интересно было. Маринка Клепикова, с первого этажа, по дружбе показала мне свой “секрет”. Я не знал раньше, что она со мной дружит. Но она девчонка нормальная, и в “красные-белые”, и в прятки, и в “ножики” не хуже пацанов играет. А зимой вместе с нами прыгала в сугроб с сараев. Даже с того, рядом с которым из-под снега ломаные ящики-опоки торчали.

Она свой “секрет” в саду под кривой яблоней закопала. Где точно – не скажу. Вдруг, кто прочитает и пойдёт выкопает! Это дело нехорошее – чужие “секреты” зорить.

У Маринки были такие “секреты”: между осколками оконного стекла свежие листочки яблонь, высохшие цветки мать-мачехи, да фантики от конфет “Мишка косолапый” и ирисок ”Кис-кис”.

Потом Маринка закопала обратно “секреты”, а я сверху присыпал раскоп сухой землёй.

Потом я отвёл Маринку к месту, где мы с Сашкой Орловым похоронили воробья. Мы его нашли прошлым летом возле дома с пробитой головой. Может ворона его прибила. Пришлось нам с ней на четвереньках лезть под ветки куста “волчьи ягоды” у заводского забора. Там, в глубине и полутени, я показал Маринке на маленькую насыпь, над которой торчал деревянный крестик, сплетённые тонкой длинной корой крест-накрест две веточки с того же кустарника.

Потом я сбегал домой за своим мешочком с песком, и мы с ребятами до обеда играли в “чеканочку”. Я переиграл Сашку Орлова, но Каширин меня опередил.

На обед мама оставила мне лве холодных варёных картофелины, два кусочка солёной селёдки, шматок ржаного хлеба и луковицу. Луковицу я лопать не стал – горькая и потом пахнет изо рта луком, а всё остальное смёл. Запил еду киселём, жаль маловата кружка, и побежал опять во двор.

Лестница у нас в доме не простая. До второго этажа лестница сделана из камня. Лестница старая, ещё с барских времён, ступени истёрты ногами до впадин. А на наш этаж ведёт деревянная скрипучая лестница. Видать, после Революции, когда буржуев погнали, дом надстроили на этаж и поселили в нём заводских рабочих с семьями. И стал он домом-коммуной.

На первом и втором этажах люди жили в бывших буржуйских хоромах, а на нашем этаже, у каждой семьи была своя комната. От лестничной площадки в обе стороны шли длинные коридоры, в которые выходили двери комнат. А напротив лестницы была одна общая кухня. В торцах коридоров имелось по одной умывальне и одному клозету. В общем, жили мы очень даже не плохо.

У тётеньки Марии Антоновны, маминой знакомицы, она жила в комнате в другом коридоре, была тарелка-репродуктор Рекорд, завода имени Красина. Кто такой Красин, человек и ледокол, теперь все знают. А мне папа сказал с гордостью, что скоро такие репродукторы будут в каждой комнате стоять. Вот здорово-то будет!
Ещё у тётеньки Марии Антоновны есть игрушечная стеклянная птичка. Эта птичка сама всё время наклоняется чтобы попить воды из стаканчика. В чём там дело, какой там механизм устроен, я не знаю, но очень хотел бы иметь такую птичку.

Всё! Устал писать. Надо с утра налить чернил в чернильницу. Эти - уже все кончились, пересохли.
------------------------------------------------------------------------ 

23-е Советской Конституции, воскресенье.

Сегодня Троица. Раньше бабушка на Троицу застилала пол в комнате зелёными листьями рогоза. Было необычно, торжественно. Пахло зеленью.

С утра шёл дождь. Рисовал башню Шухова по фотографии в “Известиях”. Потом решил написать в дневник, но чернила высохли, пустая чернильница. Пришлось искать пузырёк школьных чернил.

Потом выяснилось, что перо в ручке быстрее заменить на новое, чем отчищать засохшие чернила и бумажные волоконца от старого. В пенале нашёл новое перо перо 86. Так-то лучше!
           
В газете прочитал заметку про то, что на будущий год к нам прилетит немецкий дирижабль.
Называется дирижабль, какой-то “Граф”. Не разобрал – по-ихнему чего-то написано! Интересно!

А, ещё, скоро достроят каменный Мавзолей. Надо будет попросить папу чтобы сходить.

На обед ел манную кашу с изюмом. Некоторые не любят манную кашу. Я – люблю, даже если в ней комки.

Весной мы едим с мальчишками во дворе кору с молодых веточек на деревьях и кустах. Не наешься, конечно. Потом, когда зацветает крапива, едим крапивные цветы. Ну, а, уж яблоки не успевают вызреть. Ещё зелёными съедаем. Ну, разве что, те что на самой верхушке яблонь дозревают. Куда не доберёшься. И, то… А, рогатки на что?

Ещё я люблю, когда мама четвертушку чёрного порежет, на кусочек хлеба маслица постного польёт и солью крупной посыплет… Объедение!

Ещё я любил раньше просвирки есть. Но бабуля померла, а никто из наших в церкву не ходит.

Потом во дворе играли с мальчишками в “пристеночек”. Я выиграл несколько монет. Андрюха хорошо играет.

Потом он ушёл домой. Андрюха с малой сеструхой и родителями живёт теперь не в нашем дворе. Их маленький двухэтажный домик теперь за гаражом. К нему можно прийти только если выйти со двора на дорогу вдоль реки и пойти направо.

Пошёл к Сашке Орлову смотреть марки. Сашка живёт на втором этаже. У него на лестнице страшно. Прямо напротив двери в его квартиру, через лестничную площадку и через лестничный проём, на стене есть большое красное пятно. Не такое уж красное, а как бы затёртое. Сашка говорит, что это его сосед Мишка поймал кошку, взял её за хвост и со всей силы бросил об стену. Кошкина башка – вдрызг! Мозги во все стороны и кровища! Может, Мишка и врёт… А, как – нет? То-то… Миха, он такой..

Мне Сашкины марки очень нравятся. У него, как он говорит, “одни колонии”. И есть такие большие марки, вот, прям, с ладонь! Хорошо бы мне родители на день рождения подарили марки.

Потом пошёл домой. На лопухах поймал серую пядяницу. Надо будет завтра…
Всё! Надоело писАть!
----------------------------------------------------------------------

24-е Советской Конституции, понедельник.

Сегодня нерабочий день. Мамка с папкой ещё спят, отсыпаются.
На дворе солнце и тепло. В открытое окно свежий воздух задувает. Молот не стучит. Тишина и покой.

Я проснулся, оделся, на ходу прихватил кусок пирога с капустой – мамка вчера принесла, кто-то угостил, и помчался на двор, ко входу в клуб.
Вчера уговорились идти за реку на пруды.

Прибежал первым. Пока ждал Сашку Орлов и Андрюху сжевал пирог. Во – вкуснота! Только мало…

Потом знакомой дорогой, вдоль заводского забора и реки, понеслись к мосту. Мост у нас большой и красивый. Его построили ещё до Революции, но несмотря на это он вполне работячий мост. По нему паровозы возят вагоны с углём и брёвнами. Ещё “пульмана” возят.

Рядом с рельсовыми путями, по обоим сторонам моста есть пешеходные проходы.
Идти по ним страшно и весело. Между широкими щелями досок, далеко внизу плещется вода. Иногда старые серые доски под ногами скрипят и прогибаются.

Мамка рассказывала, как ей снился кошмар – она шла через мост, а доски под её ногами разъезжались в разные стороны. А нам – ничего, нормально.

Когда подо мной гнётся доска и в щели блестит вода, иногда, голова на миг как бы кружится. Я вспоминаю свои сны, когда летаю. Да, во сне я часто летаю. Поднимаюсь со двора вдоль выщербленных грязных кирпичей к своему окну, а потом – выше, к латаной-перелатанной крыше, потом выше. Иногда я лечу над рекой к другому берегу. Летать во сне не легко. Всё время надо как-то напрягаться, чтобы подниматься вверх и не терять равновесие.

С моста мы спустились по кривой крутой лесенке с перилами на берег и пошли низами, под монастырём, по-над рекой.

Раньше в монастыре жили настоящие монахи. На праздники, бабуля сказывала, звонили в колокола. Даже у нас за рекой слышно было. Потом их куда-то прогнали, и теперь вместо них тут живут простые люди, а монастырь – уже не монастырь, дом – коммуна, как наш дом.

Но мы его зовём по-старому – монастырь.
С местными пацанами мы на кулаках, потому, мимо монастыря надо идти быстро – глядишь проскочим. У них, что – берег купленный?

Проскочили. Поднялись по склону. В лесу хорошо! Птицы поют. Внизу река. За рекой – наш завод и дом.

Мы скользим в тени деревьев, как индейцы. Я читал у Купера и Мая про индейцев. Сашок и Андрюха – тоже. Вот было бы хорошо удрать в прерии. А что? Прицепиться к вагону, когда поезд сдаёт ход перед мостом, залезть в ящик под вагоном, и – вперёд, Нат Бампо!

А вот и лесные пруды. Их два, они прямоугольные. Папка мне объяснил, что пруды вырыли монахи. Они в них разводили рыбу, а потом ловили её сетями и ели.
Не знаю… Нынче монахов нет, но и рыбы тоже нет. Видать монахи, прежде чем куда-то деться, всю ту рыбу выловили и съели по-жадности, чтобы нам ничего не досталось.
Сейчас в пруду живут лягухи, тритоны и “бычки”.

В этом, вот, пруду мы чуть не утонули с Сашком Кашириным прошлой осенью, холодно уже было в месяце Энгельса. У берега плавал плот из старых бревешек. Мы с Сашком сломали шесты, прыгнули на плот и оттолкнулись от берега. Плот поплыл и тут же стал медленно погружаться под воду. Мы засуетились со своими шестами.

А плот возьми, и потони в пяти шагах от берега. Пришлось до берега добираться по дну. Еле выбрались – вода студёная. По пояс мокрые приплелись домой.
Я пальто и рейтузы снял и забросил за шкаф. Вечером мамка нашла их. Мокрые, грязные. Мамка хотела выпороть меня, да потом пожалела.

Мы поймали двух тритонов и посадили в поллитровую банку. Договорились что они жить будут у Сашки Орлова дома, но, чтобы мы в любой момент могли к нему прийти, поиграть с ними.

Вечером с мальчишками во дворе играли в “чижа”. Сегодня был Духов День.
----------------------------------------------------------------------

25-е, Советской Конституции, вторник.

Целый день идёт дождь. Сижу дома, читаю Карла Мая про Виннету, вождя апачей.
Прикидывал, из чего бы сделать томагавк, так, чтобы потом не выпороли. Получилось, что лучше не связываться.

Думал про Иру Афанасьеву. Два раза она разрешила донести свой портфель до дверей её дома. Она красивая. Но, кажется, ей нравится Андрюха Кочетов. Он высокий и плечистый. Он отличник и звеньевой. Ну, и ладно, подумаешь! Шерочка с машерочкой! Не знаю, что это значит. Где-то слышал от взрослых. Может на вечере, в клубе.

Один раз я там упал на лестнице – расквасил себе бровь. Кровь хлестала. Потом зажило. Зато теперь у меня на лице есть шрам. Шрамы украшают мужчину, придают ему мужественный вид.

А, у Андрюхи нет такого шрама. Вот, закончу школу, выучусь на пилота, буду как полярный летчик Борис Чухновский. Прилечу с Северного Полюса, она – ко мне с цветами!

А я, так спокойно и холодно: -Извините-подвиньтесь, гражданка!

На ужин мама приготовила картошку-толчёнку с селёдкой и луком, под маслом и уксусом.
Оч-ч-чень вкусно!
----------------------------------------------------------------------

26-е Советской Конституции, среда.

На дворе сильный ветер. Низкие тучи несутся над заводской крышей. Вот-вот опять пойдёт дождь. В комнате серо и темно. Натянул тюбетейку и старую курточку из “чёртовой кожи”.

Во дворе никого из наших. Пусто. Под ветром шелестят листья деревьев. Ветки кустов теребит ветер.

Зашёл к Сашке Орлову. Побыстрее проскочил мимо кровавого пятна на стене, постучался в дверь. Никто не открыл. Вспомнил, Сашок мог уехать в деревню к родичам его мамаши.

Пошёл домой. До вечера читал Мая.
-----------------------------------
 

27-е Советской Конституции, четверг.

Целый день шёл дождь. Вспомнил, что посадил падяницу в банку. Банка нашлась на шкафу. Падяница уже подохла. Надо будет насадить её на иглу и приколоть на стенку для красоты.

Прошедшим летом, в Месяце Мира было много стрекоз. Мы их ловили с Андрюхой, сажали в банку из-под варенья и усыпляли.

Стрекоз надо ловить так. Подожди, пока она сядет на цветок или травинку. Потом осторожно подкрадись к ней и сзади, так чтобы она не увидела, схвати пальцами руки её за хвост. Тогда она выгнется и укусит тебя за палец своими роговыми челюстями. Большая стрекоза может сильно куснуть.

Усыпляли мы стрекоз одеколоном “Шипр” – лили из флакона прямо в банку со стрекозами. Они от этого запаха усыпали. Андрюха извёл весь флакон отцовского одеколона. Потом ему уши папа накрутил. Он у него командир Красной Армии.

Зачем нам были нужны эти стрекозы? Всё равно интереснее, чем гербарий собирать. Нам дали в школе такое задание на это лето.
----------------------------------------------------------------------------

28-е Советской Конституции, пятница.

Сегодня дождя не было. Но и солнца тоже. Тучи.

Играли в “чеканочку”, “города” и “ножики”.

Сашка Орлов приехал из деревни. Рассказал какие там дурацкие игры.
Мальчишки и девчонки становятся друг против друга в цепочку и идут навстречу, припевая: -Бояре, а мы к вам пришли, молодые, а мы к вам пришли… Что-там ещё, потом парень или девчонка выбирает себе, кто понравился и они, как бы становятся жених-невеста.
Ерунда какая-то! Все так решили.

Потом Сашка Орлов мне сказал, что если бы мы сыграли в эту игру, то он выбрал бы Маринку.

Вот, ведь как! А Маринка всё больше со мной играет… И “секрет” мне показала, а не Сашке…

Я пожалел Сашка. У меня, тоже… Ирка Афанасьева на меня не смотрит.
--------------------------------------- 

29-е Советской Конституции, суббота.

С утра шёл дождь. Темно.

Сидел дома, читал во “Всемирном следопыте” “Последний человек из Атлантиды” писателя Александра Беляева. Ещё раньше я читал “Голова профессора Доуэля”, как мёртвую голову оживляют. К вечеру дождь перестал.

Ничего нет интересного, в этих дневниках. Искра всё придумала. Это девчачьи штуки. “Секретики”, бантики, леденцы, дневники.

Кому, какое дело будет, даже через двадцать лет, до того, как жил одиннадцатилетний пацан в одна тысяча двадцать девятом году? Мне в сороковом году исполнится целых тридцать два года.

Впереди ещё целая жизнь.
----------------------------
 
Январь – месяц Ленина
Февраль – месяц Маркса
Март – месяц Революции
Апрель – месяц Свердлова
Май – месяц Труда
Июнь – месяц Советской Конституции
Июль – месяц Жатвы
Август – месяц Мира
Сентябрь – месяц Коминтерна
Октябрь – месяц Энгельса
Ноябрь – месяц Великой Революции
Декабрь – месяц Сталина

ВОЗВРАЩЕНИЕ. Компонет 6.

С некоторой поры, начал меня мучить один и тот же сон.

То есть, вовсе не значит, что до того я не видел сны, которые вызывали у меня тревогу или печаль.

Но, надобно заметить, с момента моего возвращения домой, спалось мне очень хорошо и сладко.

Ночами что-то, конечно, снилось, но были те сны спокойными, мирными, оставляющими после себя поутру светлый и лёгкий ментальный флёр.

За настежь распахнутыми окнами комнаты зрелое лето перебирало золотые бусины дней на чётках календаря.

В соседней комнате Варенька тихо напевала, перебирая чечевицу, сидя за обеденным столом.

Аккомпанементом простой и грустной мелодии служил звон бобов о жестяное дно миски

Кто пойдет по следу одинокому
Сильные да смелые головы сложили в поле, в бою
Мало кто остался в светлой памяти
В трезвом уме, да с твердой рукой в строю, в строю
Солнце мое взгляни на меня
Моя ладонь превратилась в кулак
И если есть порох, дай огня
Вот так!
Где же ты теперь воля вольная?
С кем же ты сейчас ласковый рассвет встречаешь?
Ответь!
Хорошо с тобой, да плохо без тебя,
Голову на плечи, терпеливые под плеть, под плеть (*)

Я, ещё не совсем проснувшись, лежал на перине, смотрел в небо за окном и пытался вспомнить ускользающие обрывки сна.

Уже несколько ночей подряд снились мои старые товарищи по путешествиям.

Виделись они мне как сквозь тонкий и зыбкий слой дождевой воды, текущей по стеклу.

Картинка была почти чёрно-белая – какая-то комната с высокими зарешеченными окнами с белым потолком, фигуры людей в серых мешковатых балахонах, иногда, наплывами бледные грустные лица друзей – губы шевелятся…

Крупно в фас – лицо Лось-Лисицкого, он что-то говорит, я не понимаю.

Потом всё исчезает, дождь, там, во сне заливает стекло и застывает ледяными разводами.

Жизнь научила меня обращать внимание на любые мелочи, а, потому, я серьёзно относился к сновидениям.

Я пошарил рукой по стулу, стоящему у кровати, вытащил из початой пачки папиросу.

Погремев спичками в коробке, прикурил.

Эх, хороша первая утренняя затяжка!

Сухой горьковатый табачный дым развеял морок странного сна.

Тут же всплыло: “"Слава уходит, как дым, деньги уходят, как дым, жизнь уходит, как дым, но ничто так не вечно, как дым папирос "Сальве".

Я докурил, затушил окурок в пепельнице из косо срезанной гильзы 37-мм снаряда авиационной пушки и сел на кровати.

В соседней комнате было тихо.

Варенька уже перебрала чечевицу и вышла, тихо притворив дверь, на общую с нашим соседом бывшим старшим бронемастером Шмаггой кухню.

Это, конечно, если они бывают – бывшие бронемастера…

Я сделал несколько шагов к двери в соседнюю комнату.

Там, в углу, стояла деревянная резная этажерка, набитая до отказа старыми книжками.

Порывшись на полках, извлёк из-под груды разномастных книг растрёпанный томик.

На обложке выдавлено готическими буквами с наполовину стёршейся позолотой: Die Traumdeutung(**).

С книгой в руках я подсел к письменному столу, стоящему между этажеркой и кроватью.

В зеркале, что стоит прислонённое к стене на столе, отразилась моя хмурая физиономия.

Я принялся листать книгу и минут через пять нашёл искомое толкование.

Прочитав его, я встал, взял со стула папиросы, спички и пепельницу, и перетащил всё это хозяйство на подоконник.

Потом я залез на подоконник с ногами, опёрся спиной о широченную стенку и снова закурил.

Судя по толкованию и по моим внутренним ощущениям, друзья находились в плену или заточении.
================

(*) - В. Цой, Кукушка.
(**) - З. Фрейд, Толкование сновидений.

Я не сомневался ни секунды в том, что мне надо было сделать.
Делай что должен и пусть будет, что будет.
Это мой принцип, вот только… Варенька и дедушка с бабушкой.
Мне не хотелось их огорчать, а потому, надо было действовать быстро.
Я переоделся для выхода в поход, рассовал по карманам всякие мелочи, незаменимые в пути и написал на обратной стороне счёта за керосин:
-Ухожу на халтуру. Буду к вечеру. Фердинанд.
Потом придвинул стул к платяному шкафу, встал на стул и нашарил на шкафу картонную коробку из-под выходных дедушкиных штиблет.
Из коробки я вытащил маленький пузырёк тёмного стекла с притёртой конической пробкой.
Коробку я поставил на место.
Потом поплотнее уселся на стул, потряс пузырёк, откупорил и слизнул со стеклянной пробки каплю маслянистой терпкой жидкости.
Полузабытое ощущение охватило меня.
Комната и мебель вокруг меня застеклились и поползли сверху вниз.
Немного кружилась голова. Я закрыл глаза.
Меня несло по реке Времени мягко покачивая на международных кризисах и потрясывая на войнах и военных конфликтах.
Мне надо было вернуться в ту малую терцию Времени, где я расстался с друзьями, а потом отыскать их в том месте, в комнате с белым потолком и зарешеченными окнами.

На след поручика Ржевского, последнего из попавших в западню, я вышел зимой.

По некоторым обстоятельствам побег можно было устроить только в конце весны или начале лета.

Но подготовка к побегу тоже требовала времени.

К тому же, мне было просто необходимо посвятить друзей в разработанный мной план.

Как я узнал из объявления на перегородке, выгораживающей в вестибюле больничного корпуса бюро пропусков, посещение больных было разрешено в будние дни с пяти часов вечера.

На моих карманных часах “Молния” стрелки показывали без четверти три.
У меня ещё было время.

Вот только денег у меня почти не осталось.

Так – несколько пфеннигов мелочью и десять южноафриканских рандов одной банкнотой, той, что зелёного цвета и с носорогом.

На эти деньги что-либо купить было невозможно.

Я постоял на крыльце больницы, покурил, прикидывая ситуацию.

С зюйда поддувал знобкий ветерок.

Высокая влажность, мороз, градусов пять-семь и ветер.

Я поднял воротник старой шинели, которую мне вынесла жалостливая старуха из избы на окраине Можайска, где я напал на след господина Тараноффа.

Лет семьдесят назад эта шинель согревала какого-то обер-лейтенанта Вермахта.

Вермахт, вместе с обер-лейтенантом, Красная Армия попёрла так быстро, что последний даже не успел натянуть на себя шинель.

В крестьянском хозяйстве всё идёт в дело.

С шинели спороли погоны и пуговицы, и ещё долгие годы носили зимой и летом, в ночное.

В последние годы шинель висела в сенях, накинутая воротом на ржавый гвоздь и накидывалась хозяевами разве что в холода, для того, чтобы добежать до и от дощатого нужника, что стоял на задах подворья.

Знамо дело, народ в городе на меня косился и старался обойти стороной.

Но, помимо меня, одетых в живописные лохмотья на улицах города хватало.

“Чистая” публика называла нас бомжами.

Что означало это слово я не понял, но, впрочем, особенно и не заморачивался на этот счёт.

Вот, помню, бывал я как-то в Париже, так в то время некоторых называли санкюлотами.

Кто такие?

А, хрен его знает, товарищ старший майор…

Ну вот, стою курю, никого не трогаю, холодно.

Руки я засунул в карманы, а спиной опёрся о стену.

Чувствую, что-то твёрдое впилось в спину.

Покрутился, посмотрел, думал на стене какой-то выступ выпирает.

Да нет – более-менее ровная кирпичная стена.

Отошёл за угол больничной стены, там, где она совершает поворот вдоль проезда, стянул с плеч шинель, порылся в подкладке.

Вот, ведь дела…

Пальцы нащупали какой-то предмет.

Разодрал я подкладку и на моей ладони засияло камнями колье из жёлтого металла.

Видать обер-лейтенант до своего бегства успел помародёрствовать.

Колье явно было из раньшего времени и принадлежало какой-то мадам совсем не из партийных и из советских служащих. 

С такой находкой мне в ломбард лучше было не соваться, а потому я прямиком направился к девятиэтажке, что возле метро, на углу шоссе и проезда.

Там, на первом этаже был магазин, где по местным обычаям торговали и продуктами, и ширпотребом.

Справа от входа я приметил небольшую выгородку с надписью: “Металлоремонт”.

Особо не чинясь мастер-ара купил у меня колье за смешные деньги.

Но я не коммерцию сюда прибыл разводить, а потому пренебрёг франшизой.

Полученных денег мне вполне хватило, чтобы купить тут же, в магазине, купить блок сигарет, килограмм мандаринов и колбасной нарезки в вакуумных упаковках.

Сложив купленное в пластиковый пакет (местные уроды продают эти пакеты за отдельные деньги), я вновь направился к больничной проходной.

У низкого крыльца восьмого корпуса намело снега, переступая через заструг я подскользнулся и со всей дури завалился на обледенелом бетоне.

Мать твоя, каракатица! Совсем нюх потерял! – выругался я.

Пакет и дрянного полиэтилена разорвался, содержимое разлетелось во все стороны.

Я встал на карачки, нехорошо помянул Ганса фон Пехманна и его низкомолекулярный парафинообразный продукт, и принялся собирать мандарины и прочее, рассовывая по карманам шинели.

Но худа без добра не бывает.

Пока я там ползал, кое-какие новые мысли появились в голове.

Я подумал, а так ли случайно все мои друзья все вместе оказались в 113 палате?

И если мои подозрения не беспочвенны, то надо быть предельно осторожным.

Я постучал ногами, отряхивая снег с ботинок, а затем поднялся по темноватой и грязноватой лестнице на второй этаж.

У стальной двери со смотровым глазком я остановился и нажал на вильнувшую под пальцем кнопку электрического звонка.

Я услышал, как глухо звякнул звонок за дверью.

Потом я ощутил на лице тяжёлый взгляд – кто-то внимательно рассматривал меня, прежде чем загреметь ключами и отпереть дверь.

Дверь открылась, на пороге стоял здоровенный санитар в замызганном белом халате.

-Вы к кому? – пробасил он, дыхнув на меня тревожным, кислым с подворотом, запахом дешёвого курева, гнилых зубов и чёрной беды.

Сразу вспомнилось: ночь, свет прожекторов, лай рвущихся с поводков сторожевых псов, морозный пар над отрядом, построенным в шеренгу по три, выкрики сорванных на холоде голосов.

Вечерняя поверка в фильтрационном лагере, мать её и его…

Слёзы брызжут на руку и на ручку нагана, нас в тайге окружили, "Руки в гору!" - кричат...

Я назвал фамилию Арнольда.

Прежде чем его позвали, пришлось подождать пока другой санитар не записал в общую тетрадь к кому, когда и кто пришёл.

Туда же он переписал все продукты, что я с собой принёс.

Он ещё что-то хотел выведать, но сообразил – сунул ему пачку “Петра”, чтобы отстал.

Санитар тут же спрятал сигареты в карман халата и гаркнул в глубь коридора: -Лисицкий! На выход! Без вещей!

Без вещей – то была старая местная шутка, и санитар радостно заржал.

Из одного из кубриков, что располагались по обе стороны коридора, показалось то, что когда-то было подъесаулом Лось-Лисицким, человеком гордым и надёжным как передняя кромка крыла.

Да-с, господа-товарищи! Лечебная психиатрия, это вам не шанежки на печи шамкать…

Мы обнялись с подъесаулом, и я с ужасом увидел, как на его глазах появились слёзы.

Я, чтобы не смущать подъесаула, отвернулся в сторону.

Мы прошли по коридору до большой залы, в которой стояли столики и стулья.

Судя по всему, это было место приёма пищи.

Мы уселись друг напротив друга за одним из столиков.

В кубриках двигались, сидели на табуретах, разговаривали сами с собой и друг с другом люди в серых балахонах, из-под которых высовывались ноги в белых кальсонах и тапочках на босу ногу.

Я пытался разглядеть моих товарищей, но с моего места мог обозреть только два кубрика, в которых я их не обнаружил.

Почти сразу, как только мы уселись за столик, в коридоре появился санитар и стал прохаживаться взад-вперёд, поглядывая в нашу сторону.

Я подмигнул Лось-Лисицкому и сразу же перешёл на амслан – язык жестов.

Санитару это не понравилось, и он метнулся куда-то по коридору, вероятно поспешил к начальству за указаниями.

За то время, как в коридоре появилась местная власть в лице огромного детины, которого санитар называл Боцманом, я жестами успел всё объяснить подъесаулу и ответить на несколько его вопросов.

Боцман и его ассистент застали нас за мирным разговором о погоде на воле и о перспективах выписки из больницы.

Я отдал подъесаулу курево и продукты.

Мы попрощались обнявшись.

Железная дверь лязгнула за мной, закрываясь.

Я спустился на пустынную площадку первого этажа и достал заветный пузырёк с ПМВ.

Теперь – вперёд, в начало июня!

Внешние эффекты при движении человека внутри кротовой норы довольно правильно показаны в сериале “Скользящие” (англ. Sliders).

Я падал (взлетал) вниз (вверх) по широкой (узкой) трубе с вращающимися стенками, которые ритмично пульсировали световыми вспышками спектрально чистого цвета.

Когда труба скручивалась в спираль, тогда фигуры моих друзей, летящих передо мной, скрывались за изгибами трубы и мне становилось тревожно – увижу ли я их снова…

Иногда я ощущал себя гигантом, меня растягивала неведомая сила, тело становилось длинным, гибким и лёгким.

А затем, вдруг, я становился микроскопическим объектом, но необычайно массивным.

На одном из прямолинейных участков перед фигуркой летящего первым поручика Ржевского промелькнул темный силуэт, который я опознал как землеройку.

Буквально через терцию времени я пролетел мимо поперечного нашей кротовой норе тоннеля, в котором скрылась землеройка.

Не знаю, что это могло означать, но наш полёт в кротовой норе закончился.

Один за другим мы вылетали из вращающейся конической воронки, в которую превратилась труба, и падали с высоты пяти метров на склон гигантской песчаной дюны.

Лавина песка чуть не засыпала нас всех у подножия дюны.

Я сел, сплёвывая песчинки, прилипшие к губам. Рядом надрывно кашлял мичман Панин.

Остальные приходили в себя, лёжа на спине.

Лишь неугомонный поручик Ржевский карабкался, оскальзываясь к вершине дюны.

Через несколько секунд до моего слуха долетел удивлённый возглас поручика.

Я подал руку Панину и поддерживая друг друга мы тоже забрались наверх.

Взору нашему предстали уходящие к горизонту гребни дюн.

-Восток там! Значит там – Ашхабад! – я махнул рукой, указывая направление.

Но поручик поднял руку вверх, указывая на что-то в небе.

Я задрал голову.

Кроме маленького солнечного диска, ослепительно сияющего в зените, в васильковом небе плыли две луны.

Воздух был прохладен и как-то по-особенному лёгок.

Я поправил на плече скатку, похлопал себя по карманам брюк.

В одном кармане звякнули пфенниги.

Я вытащил одну монету и подбросил вверх.

Она кувыркнулась в воздухе и упала на песок, став ребром.

Сила тяжести здесь была ниже, чем на Земле.

Куда же нас занесло?

Тут моё внимание привлекло движение.

По скату песчаного холма в двухстах метрах от нас на десяти коротких ножках резво бежало чешуйчатое зеленое существо размером со слона.

Помесь крокодила с драконом открыла огромные челюсти, сверкнув рядами острых белых клыков.

-Классический вульп, поручик! Поздравляю, мы на Марсе! А теперь надо делать ноги! –громко крикнул я.

И мы начали делать ноги.

Ответ на свой вопрос поручик Ржевский услышал только в тюремной подземной камере.

Первым делом, жукоглазые марсиане связали нам руки кожаными ремнями, смоченными в соке кактуса.

Развязать узлы, завязанные на таком ремне, не удалось бы даже маэстро Гудини в лучшие его годы деятельности.

После этого, нас, подталкивая прикладами ружей, отвели в чудесный маленький городок, сплошь состоящий из белых мраморных зданий с колоннами по фасадам и тенистыми атриумами.

На окраине городка мрачно краснело одноэтажное здание, сложенное из обожжённых кирпичей, с окнами забранными железными решётками с толстыми прутьями.

По периметру крыши лежали изящные кольца спирали Бруно, а на высоких стойках был установлен ржавый жестяной лист с надписью, сделанной белой краской: ДОМЗАК.

Проходя мимо, обратили внимание что жестянка вся в дырках от крупной дроби и жаканов.

Знаем мы эти развлечения, видали на Земле…

Но нас поместили не в здании тюрьмы.

В скальном плато, на котором был построен городок имелось большое количество пещер.

В одну из них нас и завели.

После яркого солнечного света глаза ничего не видели во тьме подземелья, но наши жукоглазые конвоиры, не испытывая никаких затруднений, провели нас по извилистому коридору
и втолкнули в какое-то помещение.

Звонко лязгнула закрываемая дверь и мы остались в темноте и тишине.

Осторожно ощупывая пол ногами, мы добрались до стенки камеры и сползли спинами по ней на пол.

Хорошо, что руки нам связали не за спиной.

Я безуспешно попытался разорвать ремень, спутывающий кисти рук, но лишь причинил себе боль.

Делать было нечего, и я решил ответить на вопрос поручика Ржевского об английском языке марсиан.

В 1897 году великий Герберт Уэллс написал роман “Война миров” о вторжении на Землю захватчиков с Марса.

В 1917 году Эдвард Райс Берроуз публикует роман “Под лунами Марса” об умирающем мире Марса.

В 1937 году в печати появилась повесть Алексея Николаевича Толстого о путешествии землян на Марс, который был населён разумными существами с древней историей.

В 1942 году, американец из города Янгстаун, штат Огайо, Эдмонд Мур Гамильтон написал рассказ “Невероятный мир”, который на тот момент тоже был отнесён к жанру “сайнс фикшн”.

В этом рассказе космонавты с Земли прибывают на Марс, где обнаруживают аборигенов, которые абсолютно все являются плодом фантазии писателей-фантастов.

Мои собственные приключения на Марсе полностью подтвердили правоту Гамильтона – Марс обитаем; Марс населяют выдуманные писателями персонажи, не менее живые, чем мы с вами.

Вы спросите: -Почему об этом на Земленикто не знает? Ведь полёты аппаратов серий Викинг, Маринер, Марс (серия советских космических аппаратов), Марс Глобал Сервейор и марсоходы Соджонер,
Спирит, Оппортьюнити, Кьюриосити доказали безжизненность Марса?

И я, таки, вам отвечу.

Опыт Голливуда и Мосфильма был перенят марсианскими учёными и техниками, ведь на Марсе, хоть и с некоторым опозданием во времени, но принимались телевизионные передачи с Земли.

С помощью декораций и электронной техники на регистрирующие приборы орбитёров и марсоходов подавалась одна и та же картинка – песок, скалы, борозды, канавы, пылевая буря, камни, камушки.

Вы только послушайте, из серии: “британские учёные установили”:

“Основная составляющая почвы — кремнезём (20—25 %), содержащий примесь гидратов оксидов железа (до 15 %), придающих почве красноватый цвет. Имеются значительные примеси соединений серы, кальция, алюминия, магния, натрия (единицы процентов для каждого). Соотношение pH и некоторые другие параметры марсианских почв близки к земным, и на них теоретически можно было бы выращивать растения. “Фактически мы обнаружили, что почва на Марсе отвечает требованиям, а также содержит необходимые элементы для возникновения и поддержания жизни как в прошлом, так и в настоящем и будущем”.

Лунный грунт Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства у меня на даче на заднем дворе экскаватором добывало, и ничего, всё получилось адекватно.

Я уже рассказывал о том, где на Марсе находятся Ухпырия и ЦАМ (Центральная Марсианская Империя).

Советская зона расположена на плато Большой Сырт и большей части равнины Исиды. На равнине Эллады имеется малонаселённый советский анклав.

Население советской зоны, достаточно разнородное, предпочитает идентифицировать себе не по национальному принципу, а по общественному строю.

Помните, в “Красной жаре”?

У капитана милиции Ивана Данко спрашивают: -Русский?
А Шварценеггер отвечает: -Совэтскый.

И столько в его ответе слышится силы и гордости, что хоть сейчас – дранг нах Потомак!

Только кому он, нах, нужен этот Потомак?

“Музыка-то ваша американская — говно.
— Music? Ah, oui, très bien, excellente.
— Ну чё ты споришь? Тебе говорят — говно музыка, а ты споришь.
— Musique!
— Да и сами вы… Скоро всей вашей Америке — кирдык. Мы вам всем козью ножку устроим… Понял?
— Чё ты к нему пристал, он француз вообще! Пошли!
— Какая разница?”

Есть одна штука, против которой я не имею ничего против, ребята!

По понятным причинам все марсианские дамы похожи на земля…

Ох, пардон, чуть не сказал землянки!

Вы видели когда-нибудь землянки?

Марсианские дамы похожи на земных женщин.

Ну, разве что, чуть красивее и пышнее, в большинстве своём.

Тут мое повествование было прервано топотом ног за бронзовой дверцей нашей темницы.

Потом раздался скрежет ключа в замке и визг петель.

Дверь открылась, в дверной проём хлынул неверный багровый свет факелов.

Двое жукоглазых марсиан внесли портшез, в котором развалился марсианин другого типа – десяток извивающихся тонких щупалец разной длины торчали из лысой головогруди,
на которой имелось подобие лица с выпученными круглыми глазами, носом-крючком и жабьим ртом с тонкими извивающимися губами.

Вслед за портшезом вошли ещё двое жукоглазых с оружием в руках.

Сначала я был ослеплён светом факелов, но когда глаза привыкли к мятущимся сполохам пламени, то в изумлении открыл рот.

Марсиане держали в руках винтовки Мосина с примкнутыми тонкими штыками.

Портшез установили посередине камеры.

Головоногий марсианин пару раз кашлянул, омерзительно шевеля при этом щупальцами и заговорил:
Ми эстас миа синиорландо Юдже Дредд! Нун ла мезуро де ви кульпо, мальпураи фремдулои, пропорциа аль пуно, туйа каи жуста, эстос эстаблита. Ми дирис тион!

Судья Дредд указал одним из щупалец на меня и продолжил:
Нун ви альпроксимигос, каи ви респондос!

Я с трудом встал на затёкшие ноги и приготовился отвечать на вопросы судьи в ожидании установления меры своей вины, пропорциональной наказанию, неминуемому и справедливому.

Обращение “гнусные пришельцы” я решил игнорировать.

Но судья Дредд, вместо того, чтобы задавать мне вопросы, выкатил из-под морщинистых век свои круглые глаза и уставился на меня.

Я тут же почувствовал, как по извилинам моего мозга начало шарить тонкое щупальце чужого разума.

Судья был экстрасенсорным перцепциентом и читал мои мысли открытую книгу.

Я приготовился к худшему, но такого – не ожидал.

Судья Дредд перестал на меня пялиться и внезапно рассмеялся.

Хехе… Гранда… Преципе киам ви трактис син ци тиун комеркон сур клифо супер ла маро нокте… Бела кнабино! Ви хавас бонан густон, палефакон!

Я обомлел… Оказывается, этот щупач вытащил из моей памяти ту ночную встречу с Варенькой на обрыве над морем!

Но… зачем ему это нужно?

После меня перед выкаченными зенками судьи Дредда побывали все мои товарищи.

Комментарии судьи были примерно в таком же ключе, как и в моём случае.

Только после прощупывания похождений поручика Ржевского судья повёл себя иначе.

От возбуждения он чуть не упал с сиденья портшеза.

Глаза его бешено вращались в глазницах, щупальца свивались в клубок и развивались, становясь дыбом.

Из открытого рта, вместе со словами восхищения, вылетала зелёная пенистая слюна:
Ги эстас белега! Ги тио эстас йа секса гиганто! Киом да поседои каи киаи ритмаи мовадои! Йен нова Казанова! Писто! Трахтенберг!
Киль эстас кун х? Синьорино, ни тиклас ла умбиликион де интерне! Миринда!

Особенно мне понравилось выражение: Мадам, мы щекочем пупки изнутри!

Ай да поручик! Браво!

Визг тормозов и звуки автоматных очередей вырвали меня из объятий сна.

При резком торможении находящихся в вагоне сила инерции бросила вперёд, и теперь я пытался вылезти из-под навалившихся на меня Панина и Ржевского.

Поезд стоял в тоннеле, отсветы прожектора позволили разглядеть шевелящиеся на потолке и стенах мохнатые многоногие тени.

Сухой скрежет когтей по камню и характерный топот ног мог принадлежать только хозяевам подземелий – огромным паукам.

В соседнем вагоне бойцы открыли по паукам огонь из автоматов.

Крики людей и шипение пауков перекрывали звуки очередей.

Как только я встал на ноги, мне на плечи прыгнул паук, острая боль пронзила меня в тех местах, где когти паучьих лап пробили кожу.

У меня остались доли секунды до того, как паук отведёт своё брюшко назад и всадит ядовитое жало в моё тело.

Я оттолкнулся ногами и врезался спиной в стенку вагона.

За моими плечами громко хрустнуло, и раздавленный паук свалился мне под ноги.

Он ещё сверкал многочисленными глазами, шевелил сяжками и судорожно разевал все свои четыре челюсти,
когда я каблуком сапога размозжил ему голову.

Бой закончился.

С нашей стороны пострадали пятеро – трое бойцов в соседнем вагоне, Ржевский и Таранофф.

Паучий яд обездвиживает жертву в результате воздействия на периферийную нервную систему сложной смеси
органических и неорганических веществ, вырабатываемых паучьими железами.

Кроме этого, на крайней стадии введения яда в организм жертвы поступает антикоагулянт сходный по своему составу с гепарином.

Кроме разжижения крови — это вещество является сильным консервантом.

На какое-то время наши друзья превратились в консервы для пауков.

Помочь прийти в нормальное состояние им могло только время.

Часов через восемь, если давать пострадавшим от укуса пить много жидкости, концентрация яда упадёт,
и они смогут двигаться.

У этого процесса есть две стороны.

Первое, это то, что жидкость из организма должна выводится, и она выводится, но, так сказать, пациент “ходит под себя”.

Зато, второе, вознаграждает за все унижения – в результате действия консерванта, человек на несколько лет остаётся в том возрасте,
в каком он был укушен.

Эти годы совершенно спокойно можно вычесть из биологического возраста укушенного.

Во времена царицы Магр все высшие сановники регулярно проходили процедуру укушения,
что позволяло им прожить два или, даже три срока жизни.

Так, папаше фроляйн Аэлиты, Тускубу, на момент насильственной смерти исполнилось 338 с лишним земных лет,
что соответствует 180 марсианским годам жизни.

Весьма, весьма почтенный возраст.

Когда закончится весь этот анабасис, надо будет организовать, вместе со всеми нашими, Gesellschaft mit beschränkter Haftung (GmbH)
– Общество с ограниченной ответственностью, и наладить производство кремов и лосьонов на основе паучьего яда.

И, за отдельные большие деньги, продавать дозы яда в виде иньекций, для продления жизни.

И название для Общества я уже придумал – Арахномания (Arachnomanie).

Тут тебе и пауки, и симпатия, и, в скрытой форме, деньги, мани-мани.